А между тем события, развернувшиеся на тротуаре у Казанской части, были в высшей степени любопытны, если не сказать – странны. Пациент – а это был именно он – вцепился в руку профессора Привродского и не моргая всматривался в табличку слева от двухстворчатых дверей, в сами двери, в зарешеченные окна первого этажа, в стоявшего чуть в стороне от входа городового, судорожно глотал морозный воздух, повторяя между вдохами полушепотом: «Господи… Господи…»
Петр Леонидович же наблюдал за своим визави не без тревоги, но в то же время вроде бы и с надеждой и каким-то волнительным ожиданием. Но молча, будто опасаясь спугнуть просыпающуюся память.
Минуты через три-четыре такой полупантомимы Пациент наконец выпустил локоть доктора, выпрямился, решительно сжал побледневшие губы и сказал:
– Идемте, доктор. Мне кажется, что меня здесь тоже ждут.
У стола дежурного Петр Леонидович записал в журнале: «Проф. Привродский П. Л.» – и передал перо Пациенту. Тот, не замешкавшись ни на мгновение, уверенно вывел: «Свиридов А. П.».
Три беседы, последовавшие в кабинете Филиппова следом за разговором с Жоржиком, были так же коротки: Матушкин еще больше молчал и обошелся без едкостей, Силантий Иванович только крестился и бормотал молитвы, время от времени пуская слезу, а Хабибуллин держался за раненую ногу и делал вид, что плохо понимает по-русски. Все трое безропотно восприняли приказ разуться, все трое с испугом наблюдали, как грозный полицейский изучает подошвы их обуви. Результат вышел половинчатым: один из отпечатков из Поповщины совпал с рисунком на сапогах татарина. Второй след – из леска возле симановской усадьбы и из-под окон сожженной избы – был точной копией того, что сыщики нашли под Рождество на крыльце дачи в Стрельне, но хозяина его среди задержанных не было – подметки Жоржика также были изучены ротмистром в камере.
Владимир Гаврилович закурил, откинулся в кресле. Выходит, Константин Павлович оказывался совершенно прав – был в шайке четвертый! Притом явно был он не из, скажем так, основного состава труппы. Получалось, что и здесь помощник попал в яблочко – четвертым был наводчик, кто-то из поповцев. Но странным было поведение задержанных – нет бы валить все на новичка, пусть даже и оговаривая его. Трое, а считая трактирщика, так и четверо против одного. Так нет, молчат! Чем-то держит их этот неизвестный тип. Не награбленное же у Симановых ему оставили стеречь? В Стрельне лошадь не доверили… Нет, тут что-то иное…
В дверь постучали. На филипповское «войдите» в кабинет просунулась голова Кунцевича.
– Владимир Гаврилович, профессор Привродский вещи опознал. Показал ему карточки задержанных. Сомневается. Вроде похожи, но, говорит, темно было, да и зрение слабое. Боюсь, уверенно на них не укажет.
Филиппов устало потер глаза, махнул.
– Другие ограбленные справятся. Еще что-нибудь?
Кунцевич кивнул.
– Просит вернуть до суда часы.
– Бог с ним, отдайте, голубчик. Суду хватит и остального.
– И еще к вам просится. Я говорил, что у вас допросы, но он сидит, ждет.
Владимир Гаврилович тяжело вздохнул. Он потому и любил в своей работе следственный процесс больше, чем его результат, что по окончании следствия часто случались подобные просьбы о встрече. Кто-то благодарил и даже предлагал эту благодарность материализовать, кто-то ругал и обвинял в предвзятости, кто-то рыдал и умолял простить запутавшихся близких.
– Так-таки сидит? Ну проводите, что ж с ним поделать.
К удивлению Филиппова, в кабинет вместо одного зашли двое мужчин. Невысокий, в пенсне и с седой бородкой явно был профессором, второй для такого звания еще казался молод. Но почему-то к хозяину кабинета подошел именно он. Снял шляпу, провел рукой по волосам, несмело улыбнулся и сказал невероятно знакомым голосом:
– Здравствуйте, Владимир Гаврилович. Я вернулся.
Папироса выпала из пальцев Филиппова и тут же сотворила глубокий ожог на зеленом сукне. Но хозяин кабинета оставил это совершенно без внимания. Он схватился обеими руками за край стола, все равно не устоял на ногах, опустился в кресло и выдохнул:
– Ох, голубчик вы мой…
Константин Павлович бегом поднялся в квартиру, поцеловал быстро жену, погладил ее совершенно еще незаметный живот (такой начал у них устанавливаться ритуал при встречах и расставаниях), почесал за ушами вьющегося возле ног Трефа, пристегнул поводок к ошейнику и также бегом спустился к автомобилю. Весь вояж занял у него немногим больше часа. В Казанской, уже преодолев половину лестницы, он вспомнил, что собирался посмотреть фамилию показавшегося ему знакомым посетителя, остановился, но махнул рукой – после, все потом! Скорее в кабинет начальника, он уж наверняка заждался!
