Большевики так склонны подражать монтаньярской терминологии. Здесь Ленин отнюдь не был оригинален – он вновь повторил буквально лишь слова Колло д’Эрбуа.
403
«Вечерние Известия», 3 февраля 1919 г.
404
«Еженедельник», № 6. Чтобы не было в будущем сентиментальных людей, об этом заботятся заранее большевистские педагоги. «Социалистический Вестник» (1921 г., № 19) цитировал из книги Невского и Херсонской «Сборник задач по внешкольной работе библиотек» (издан в 1920 г.) следующего рода задачу: «Девочка 12 лет боится крови… Составить список книг, чтение которых заставило бы девочку отказаться от инстинктивного отвращения к красному террору».
405
Известный историк.
406
«Известия», 6 ноября 1919 г.
407
См. Г.И. Шрейдер «Новая большевистская наука». «Воля России», 20 сент. 1920 г. Здесь приводился цикл лекций, читаемых в «Центральной школе советской и партийной работы». Поистине создан целый «шпионский факультет» на почве изучения организации, задач и деятельности Ч.К.
408
8 декабря 1921 г.
409
«Голос России». 16 апреля 1922 г.
410
Я слышал, что популярны слова: «Господи помилуй усопших».
411
13 июля 1921 г.
412
«Че-Ка», 20.
Фактически я участия в лозаннском процессе не принял. Но когда в связи с этим процессом защитник Полунина Aubert обратился ко мне с запросом: не могу ли я дать материал для характеристики террора в России, – у меня не было никаких сомнений, ни принципиальных политических, ни моральных, в том, что я обязан сообщить то, что я знаю413, совершенно безотносительно к тому, как я лично отношусь к убийству Воровского: буду ли я рассматривать поступок Конради, как акт личной мести или как акт политический. Для моего морального чувства было безразлично, кто с кем будет сводить свои политические счеты на суде. «Страшная правда, но, ведь, правда», и при всех политических условиях надо эту «правду» говорить открыто. Демократия, именно она, должна первая осознать этот великий закон человеческой чести.
Люди нечестные назвали эту точку зрения подстрекательством к убийству414. У меня не было охоты полемизировать с писателями, которых я глубоко презираю, ибо они отбросили основное credo писательской чести – независимость мысли и слова; у меня не было охоты убеждать и тех, которых убедить нельзя, ибо – сказал еще Герцен – «мало можно взять логикой, когда человек не хочет убедиться».
Но теперь приходится сказать несколько слов.
В действительности только люди, которые, называя «моральными слепцами» других, сами не могут еще перебороть в вопросах общественной морали своих политических предрассудков, способны низводить общественное значение лозаннского суда на простое «сведение политических счетов», как это сделало, напр., недавнее обращение партии социалистов-революционеров к социалистам Западной Европы по поводу угрозы Москвы расправиться с заложниками из числа социалистов-революционеров. В том поединке «между лагерем русской контрреволюции, стоявшим за Полунина и Конради, и лагерем большевистского искажения революции, стоявшим за телом убитого Воровского, – писали заграничные организации партии с.-р., – нам, русским социалистам-революционерам, нечего было делать». «Мы непримиримые враги большевистского режима произвола и красного террора… Мы не раз звали большевиков к ответу перед судом общечеловеческой совести за воскрешение – лишь для субъективно иных целей (sic!) – тех же методов управления, которые были при самодержавии вековым проклятием нашей родины; за проведение в жизнь великих лозунгов социализма (!!) методами, убийственно противоречащими всему их духу. Но мы не признаем этого права (!!) за теми, кто поднимает голос и вооруженную руку против новорожденного деспотизма большевиков лишь во имя исконного, освященного веками деспотизма старого режима. Конради и Полунин были для нас не героями, а моральными слепцами, преступно злоупотребившими для сведения политических счетов тем священным правом убежища, которое предоставляют всем гонимым свободные демократические государства…»
Можно и, быть может, должно относиться с решительным осуждением ко всякому политическому убийству, сеющему «ядовитые семена новых ужасов и новых убийств»; может быть, та этика, которая отвергает насилие, никогда и ни при каких условиях не даст морального оправдания акту мести или возмездия, во имя чего бы он ни совершался; может быть, к страшным вопросам смерти человек не имеет даже и права подходить с точки зрения целесообразности… Но наша обыденная, житейская психология во всяком случае даст нравственное оправдание лишь тому убийце, который, совершая свое преступление против человеческой совести, сам идет на смерть. Поэтому тот, кто имеет смелость и мужество взять на свою ответственность пролитие человеческой крови, тот, кто считает себя вправе совершать этот акт отмщения, должен мстить там, где происходит насилие; может быть, человек, вступающий на путь террористической борьбы, и не имеет права уже в силу этого нарушать «священные права убежища».
