Так можно было писать только при полной общественной безгласности. 22 смертных казни! Я также пробовал в свое время производить подсчет расстрелянных большевистской властью в 1918 году, причем мог пользоваться преимущественно теми данными, которые были опубликованы в советских газетах. Отмечая, что появлялось в органах, издававшихся в центре, я мог пользоваться только сравнительно случайными сведениями из провинциальных газет и редкими проверенными сведениями из других источников. Я уже указывал в своей статье «Голова Медузы», напечатанной в нескольких социалистических органах Западной Европы, что и на основании таких случайных данных в моей картотеке появилось не 22, а 884 карточки!75 «Здесь среди нас много свидетелей и участников тех событий и тех годов, которых касается казенный историограф чрезвычайки», – писал берлинский «Голос России» (22 февраля 1922 г.) по поводу заявления Лациса: «Мы, быть может, так же хорошо, как Лацис, помним, что официальное Вечека была создана постановлением 7 декабря 1917 г. Но еще лучше мы помним, что «чрезвычайная» деятельность большевиков началась раньше. Не большевиками ли был сброшен в Неву после взятия Зимнего Дворца помощник военного министра кн. Туманов? Не главнокомандующий ли большевистским фронтом Муравьев отдал на другой день после взятия Гатчины официальный приказ расправляться «на месте самосудом» с офицерами, оказавшими противодействие? Не большевики ли несут ответственность за убийство Духонина, Шингарева и Кокошкина? Не по личному ли разрешению Ленина были расстреляны студенты братья Ганглез в Петрограде за то лишь, что на плечах у них оказались нашитыми погоны? И разве до Вечека не был большевиками создан Военно-Революционный комитет, который в чрезвычайном порядке истреблял врагов большевистской власти?
Кто поверит Лацису, что «все они были в своем большинстве из уголовного мира», кто поверит, что их было только «двадцать два человека?..»
Официальная статистика Лациса не считалась даже с опубликованными ранее сведениями в органе самой Всер. Чрез. Комиссии; напр., в «Еженедельнике Ч.К.» объявлялось, что Уральской областной Че-Ка за первое полугодие 1918 г. расстреляно 35 человек. Что же, значит, больше расстрелов не производилось в то время? Как совместить с такой советской гуманностью интервью руководителей ВЧК Дзержинского и Закса (лев. с.-p.), данное сотруднику горьковской «Новой Жизни» 8 июня 1918 г., где заявлялось: по отношению к врагам «мы не знаем пощады» и дальше говорилось о расстрелах, которые происходят якобы но единогласному постановлению всех членов комитета Чрезвычайной Комиссии. В августе в «Известиях» (28-го) появились официальные сведения о расстрелах в шести губернских городах 43 человек. В докладе члена петроградской Ч.К. Бокия, заместителя Урицкого, на октябрьской конференции чрезвычайных комиссий Северной Коммуны общее число расстрелянных в Петербурге с момента переезда Всер. Чрез. Комиссии в Москву, т. е. после 12 марта, исчислялось в 800 человек, причем цифра заложников в сентябре определялась в 500, т. е. другими словами за указанные месяцы по исчислению официальных представителей петроградских Ч.К. было расстреляно 300 человек76. Почему же после этого не верить записи Маргулиеса в дневнике: «Секретарь датского посольства Петерс рассказывал… как ему хвастался Урицкий, что подписал в один день 23 смертных приговора»77. А ведь Урицкий был одним из тех, которые будто бы стремились «упорядочить» террор…
Может быть, вторая половина 1918 г. отличается лишь тем, что с этого времени открыто шла уже кровавая пропаганда террора78. После покушения на Ленина urbi et orbi объявляется наступление времен «красного террора», о котором Луначарский в совете рабочих депутатов в Москве 2 декабря 1917 г. говорил: «Мы не хотим пока террора, мы против смертной казни и эшафота». Против эшафота, но не против казни в тайниках! Пожалуй, один Радек высказался как бы за публичность расстрела. Так в своей статье «Красный Террор»79 он пишет: «…пять заложников, взятых у буржуазии, расстрелянных на основании публичного приговора пленума местного Совета, расстрелянных в присутствии тысячи рабочих, одобряющих этот акт, – более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению Ч.К. без участия рабочих масс». Штейнберг, вспоминающий «великодушие», которое царило в трибуналах «первой эпохи октябрьской революции», должен признать, что «нет сомнений» в том, что «период от марта до конца августа 1918 был период фактического, хотя и не официального террора».
