— Ведьма!!! Ведьма!!! Пламя для ведьмы!!! — Ревела собирающаяся под окнами толпа.
Взгляд матери сделался затравленным, почти безумным:
— Оди, вставай! Вставай же! Мы должны бежать.
А вот бежать-то как раз было и не куда.
Разъяренная, разгоряченная свора ворвалась в комнату. В считанные секунды нас скрутили в два свертка, и с гиканьем выволокли на улицу. Не обращая внимания на мольбы и просьбы, привязали к столбу.
"Ведьме — пламя! Ведьме — пламя! Ведьме — пламя!" — Неслось со всех сторон.
Жутко разевались рты, щелкали зубы.
— "Ведьме — пламя!".
— Нет!!! — Завизжала я, забившись в истерике. — Не хочу умирать!!! Не хочу!!!
В лицо больно ударило тухлое яйцо. Разбившись, противной кашей поползло по коже. Потом ещё одно. И ещё.
В ушах звенел смех.
— Не надо! Не надо, пожалуйста, — уже не кричала — стонала я, не в силах увертываться от метких ударов.
Сквозь слезы, размывающие очертания предметов, я видела, как чьи-то руки разбрасывают вязанки хвороста.
— Смочи, смочи, — советовали безымянные голоса. — А то проклятые прислужницы Слепого Ткача не помучаются, как следует! Быстро сдохнут. Ни какой потехи.
— Пощадите хоть ребенка! — Кричала за спиной мать.
— Она — ведьма! — Прошамкала в ответ старуха, куда больше нас смахивающая на упомянутое создание. — Ведьма!
Я до сих пор помню, как открывался беззубый черный рот.
— Гори огнем!
К раскиданному хворосту полетели факелы.
Я не могла поверить, что это — конец. Сердце билось, душа — надеялась. Тело, молодое, полное сил, не желало сдаваться.
Только когда дым накрыл густым облаком, я поняла: никто не пощадит, не спасет. Мы умрем лютой, жуткой, мучительной смертью. Животный ужас вытеснил все: любовь, чувство собственного достоинства, милосердие, веру в богов и в посмертье. Крик смертельно раненого зверя устремился в небо.
Огонь взлетел, обретая полную силу. Мир скрутился, съежился, словно конфетный фантик, многоцветный и пустой. Осталась боль: лютая, злая и яростная. Огненные ручьи текли и плясали, прорываясь в легкие, сплавляя кожу, мышцы, сухожилия. Меня разрывало на части, в каждую разорванную клеточку впивались тысячи жадных плотоядных зубов. Я больше не боялась смерти. Из пучины страданий она виделась единственным спасением.
Я звала смерть, как избавительницу. Но она, стерва, не торопилась. Я продолжала гореть, чувствовать, страдать.
Я возненавидела простонародье и чернь, заставивших меня пройти через страшное воплощение Света — огонь.
Первым, что пришлось увидеть, придя в себя, было тело матери. Почерневшие глазницы сочились сукровицей. На лоснящемся, совершенно лысом, будто наполированном черепе лишь кое-где пружинками топорщились редкие волоски — жалкие останки прекрасных, густых кос, — предмет зависти многочисленных соперниц.
Ветер студил горячую кожу, ласково перебирал волосы, сдувал со щек слезы.
В воздухе медленно оседали сажа и пепел.
Пока я поднималась на ноги, люди в немом ужасе наблюдали за этим простым процессом, словно зачарованные.
"Ведьм" жгли часто. Куда реже им удавалось пережить смерть.
Ярость, белая и праведная, боль, горячая, бездонная, всепожирающая обернулись магическим огнем. Он послушно пошел к рукам, словно выдрессированный пес к хозяину. Обращенное в бичи пламя, летело, врезалось в тела недавних палачей, заставляя их обугливаться. Один за другим люди рассыпались черным пеплом, кружащимся в воздухе.
Струи-бичи взлетали и били до тех пор, пока не осталось ничего, кроме выжженной земли да высокого равнодушного неба.
В тот день я все-таки умерла.
Придет время, и я вновь вспомню колыбельные песни, что пела мать на ночь. Её нежный голос. Серый лес у подножья пригорка, на котором стоял пансион, где мне "посчастливилось" жить. Вспомню нас, двух серых мышек, затерявшихся в большом лабиринте безжалостного города.
Две искорки в костре. Две капельки в бесконечном жизненном море.
Из небытия меня вырвало знание о том, что кто-то находиться рядом. Я села, с недоумением оглядываясь вокруг. Тяжелое небо, готовое разродиться дождем, ни о чем мне не говорило. Как я оказалась на черном обожженном пустыре, кто я — я не могла вспомнить. Во рту было сухо, горло саднило, голова болела.
Обнаженная, словно в День Страшного Суда, я поднялась, дрожа. Ветер тоскливо гремел цепями на столбе. Большая черная ворона, прогуливающаяся на тонких ножках, заметив подозрительные, с её точки зрения, движения, вспомнила, что она, как-никак, птица, возмущенно махнула косыми крыльями и улетела, оставляя меня в одиночестве.
Кое-как доплетясь до кирпичной коробки дома, я толкнула дверь. Взгляд выхватил из липкой темноты шаткую лестницу, убегающую вверх, скалящуюся многочисленными острыми ступеньками. Навстречу поднялся ужасный смрад. Стараясь не обращать на него внимания, преодолевая подкатывающую к горлу тошноту, я поднялась по лестнице с облезлыми перилами на второй этаж, где столкнулась с худеньким щуплым подростком.
