Еремей не ответил, занятый осмотром второй двери. Обычной деревянной двери без всяких украшений. Толкнул.
— На себя потяни, — посоветовал Барабаш.
— А если постучаться?
— Смеёшься?
— Есть немного. Но ты сам говорил, что обыкновенная вежливость творит чудеса.
— Ну так попробуй.
— Без проблем, — Матвей подошёл к двери и грохнул кулаком. Прислушался. Грохнул ещё раз.
— Не получается? — профессор посмотрел на Барабаша со снисходительностью умудрённого жизнью старца, наблюдающего за играющими в песочнице детьми.
— Не мешай, — Матвей достал нож и рукояткой отстучал нечто похожее на гимн «Благой Вестник, храни Императрицу».
Несколько мгновений ничего не происходило, а потом скрипнули плохо смазанные петли.
— Что вы колотитесь, ублюдки?
Вопрошающий, худосочный человек в накидке благовестника, тут же получил в челюсть и больше не задавал глупых вопросов. От удара он отлетел назад, что не помешало Барабашу добавить противнику прикладом по голове, и затих.
— Ты его не убил? — поинтересовался Баргузин, осматривая небольшое помещение, освещённое десятком масляных светильников.
— Обижаешь. Я с пятнадцати лет воюю и давно научился соизмерять… — Матвей сделал шаг в сторону, оберегая сапоги от растекающейся крови, и с виноватым видом закончил: — Или почти научился. А зачем он обзывался?
— Помолчи, пожалуйста, — профессор подошёл к каменному постаменту в центре комнаты, где в углублении пульсировало что-то студенистое, одновременно напоминающее подземного слизня и морскую медузу. — Не врали, значит.
Неизвестная масса отреагировала на приближение человека чавкающими звуками и выпустила короткие щупальца, покрытые розовыми волосками. Не меньше полусотни конечностей сплелись в замысловатую фигуру, и…
— Вот же сука! — Матвей подхватил потерявшего сознание профессора и оттащил в сторону. — Ерёма, ты чего?
Не получив ответа, разозлился и швырнул в шевелящийся студень обломком меча. Без всякого успеха — тот не долетел совсем чуть-чуть, завис в воздухе, а спустя пару мгновений опустился в переплетение щупалец, где и исчез, сопровождаемый сытой отрыжкой.
— Ах ты так?
Щёлкнул самострел. Увы, результат получился тот же самый — неведомая тварь оказалась неуязвимой, и все попытки причинить ей ущерб заканчивались одинаково. Два ножа, восемь болтов, три глорхийских меча… всё сожрала ублюдочная живая сопля.
— Да что же с тобой делать-то? — Барабаш плюнул на пол и с удивлением заметил, как дрогнули, словно в испуге, тонкие щупальца. — Вот как?
Следующий плевок был прицельным, и оттуда, куда он попал, послышалось шипение, а белый дымок сообщил о правильности выбранного оружия. Плохо только, что во рту пересохло — в скитании по подземельям вода во флягах давно закончилась, а пить из местных луж брезговали даже шестиногие слизни.
Матвей в задумчивости почесал затылок, скривился от отвращения, но тяжело вздохнул и вышел в караулку. Да, придётся пить её… Человек, прослуживший в армии хоть один год, навсегда отучается от брезгливости, но, чтобы употреблять глорхийскую чёрную бузу, нужно сделать над собой немалое усилие. Виноград и алые сливы в степях не растут, потому делается этот напиток из перебродившего кобыльего молока и настаивается на всякой дряни, начиная с бараньих катышков и заканчивая скорпионьими хвостами. То ещё зелье! Но не помирать же теперь от жажды? Да и для пополнения боеприпаса…
Кожаный бурдюк с бузой отыскался по запаху, и ещё неизвестно, что гадостнее воняло — тара или её содержимое. Теперь нужно вытащить затычку из костяного горлышка, зажмуриться и сделать первый глоток.
Барабаш с трудом сдержал тошноту. Организм отчаянно сопротивлялся.
— Терпи, Матвей…
Самовнушение мало помогло. К этому пойлу невозможно привыкнуть в зрелом возрасте, его надо пить с детства, а ещё лучше — впитывать с материнским молоком.
— Пьянствуем втихаря?
Младший сотник поперхнулся от неожиданности и оглянулся.
— Живой?
Профессор стоял в дверном проёме. На четвереньках. И бледностью лица мог поспорить с заснеженными вершинами Калейского хребта.
— Дай попить.
— Это глорхийская чёрная буза.
— Наплевать.
— Вот и я о том же! — оживился Матвей.
Но на сообщение о найденном оружии против шевелящейся слизи Баргузин отреагировал вяло:
— Заплюёшь до смерти эту, останутся сотни других.
— Поясни.
Еремей сел на пол, прислонившись к косяку.
— Это и есть Благой Вестник.
Непонимающий взгляд в ответ. И в том же взгляде беспокойство за душевное состояние товарища. Усмешка:
— Ты в детстве головой часто ударялся?
— Не чаще тебя, — Баргузин сделал большой глоток, даже не поморщившись. Привычка? — Да, именно Благой Вестник собственной персоной. То есть малая часть его.
— Так он не человек?
— Он вообще хрен знает что такое. До меня давно доходили слухи… ещё Альбин Жопник был жив…
— Кто?
— Потом его назвали Альбином Великим. Именно этот урод приютил… — ещё один, более долгий глоток, и профессор продолжил окрепшим голосом: — Неизвестно, откуда вообще явилась тварь, но пиктийцы воспользовались моментом, заключив союз. Взаимовыгодный союз, как им тогда казалось.
— Сейчас не кажется?
— А подробностей договора уже никто не помнит.
