Этот комментарий, казалось, лишь подзадорил Ирен доказать мою неправоту. Она схватила ручку из шкатулки для почтовых принадлежностей, обмакнула ее в хрустальную чернильницу и приспособила в качестве лекала край телеграммы.
От первого места убийства до четвертого моментально появилась жирная черная диагональная линия.
Вращая край телеграммы, примадонна нарисовала вторую диагональ от пятого места преступления к третьему, от Николз до Эддоуз, от Келли до Страйд.
Теперь уже я не могла отрицать очевидное. Линии образовывали гигантскую букву «Х», такую же, как в Париже.
– Любые точки на карте можно соединить крестом, – возразил Квентин. Он не видел нарисованную нами схему парижских убийств, где «Х» пересекалась с «Р» в виде «Хи-Ро», монограммы Христа. Такая же отметка встречалась на стенах и потолках парижских катакомб, где собирался связанный с Келли тайный культ.
Ирен уклончиво кивнула и скривила губы. Она приставила край телеграммы к верхней части карты, где находилось второе место преступления в Уайтчепеле – последний приют Энни Чэпмен на Ханбери-стрит.
Затем она повернула край бумаги влево, потом вправо:
– Где мы нарисуем последнюю вертикальную черту? Здесь нет южных точек, чтобы скорректировать ось. Если я проведу ее прямо вниз, она пересечет диагональные линии вне центра и создаст между ними пустой треугольник. – Она нахмурилась, недовольная фигурой, которая выходила по ее расчетам. – Однако если… отклонить вертикаль направо, вдоль лежащих под углом траекторий Брик-Лейн и Осборн-Плейс… если изогнуть ее наподобие рукописных букв, идущий вниз штрих пересекает две диагонали в точке их соединения… и теперь у меня получилась изолированная переулками секция над Уайтчепел-Хай-стрит, которая создает верхнюю часть буквы «Р». Ханбери-стрит на востоке изгибается к Грейт-Гарден-стрит и ограничивается нижней частью Олд-Монтегю-стрит, встречая там Брик-Лейн и замыкая полукруг.
Мы с Квентином Стенхоупом уставились на конструкцию из чернильных линий и тихо советовались друг с другом. Он не видел аналогичного символа, нарисованного на карте Парижа, который помнила я, но сходство было жутким.
Ирен дотянулась до папки и достала другую карту. Еще один город, Париж, с «Хи-Ро», нарисованным поверх схемы улиц рукой Нелл.
– Боже! – Квентин наклонился над картой со смесью отвращения и восторга, будто на столе и впрямь лежало мертвое тело. – Знаки так похожи, что у меня даже мурашки по спине пробежали. Каким же ничтожеством надо быть, чтобы совершать столь жестокие убийства по строгим правилам геометрии?
– Геометрия тут ни при чем, – сказала Ирен приглушенным голосом, – как часто случается в жизни. Вопрос в том, кто станет убивать, пользуясь символом Бога?
Мне пришел в голову только один ответ, но я не решалась произнести его вслух, опасаясь выставить себя дурочкой, хотя Нелл на моем месте ни секунды не колебалась бы, назвав имя убийцы.
Дьявол.
В данный момент вы охвачены дрожью предвкушения, восторгом охотника.
Какой мучительный выбор!
Что я предпочла бы: руку Джеймса Келли со складным ножом у меня возле горла или же роль узницы таинственной дамы-шпиона, которая называет себя Татьяной? На мою долю выпало и то и другое.
Я не стала просить Годфри разрешить мои сомнения.
Узнав, что нас похитила Татьяна, он совсем помрачнел. Хотя я многократно возблагодарила Господа, что всю эту кашу заварил не безумец Келли, вынуждена признать, что шпионки по кличке Соболь я боялась не меньше. Годфри же явно считал русскую самым страшным врагом, но ведь он не прошел весь тот путь, что пришлось проделать нам с Ирен в Париже.
Мы все еще обсуждали опасность ситуации, в которой оказались, когда раздался стук в дверь.
Прервав беседу, мы с тревогой уставились друг на друга. Татьяна, конечно же, не стала бы стучать, вздумай она вернуться, ведь раньше она гуляла здесь как некоронованная Королева мая[61] (хотя сейчас было начало июня).
Годфри, конечно, взял инициативу в свои руки и поднялся, чтобы ответить на стук. Я на мгновение забеспокоилась, что кто-то станет свидетелем нашего уединения и сделает неприятные предположения о присутствии джентльмена в моей комнате. Однако, подумав, я решила, что для заключенных вполне естественно сговариваться между собой и только безумный ум сможет неверно истолковать наше тесное общение.
Хотя Татьяна как раз была явно сумасшедшей.
Пока я дискутировала сама с собой, Годфри вернулся в сопровождении миниатюрной брюнетки, одетой в простое темное платье с форменным белым воротничком личной прислуги. Прекрасная темная фея сделала реверанс и заговорила по-английски с французским акцентом:
– Мадам Татьяна говорит, что вам необходимо переодеться к ужину, как и месье. Это для вас. Ужин в восемь.
