В книгу вошли три повести писателя: «Я вернусь, мама!», «Федоскины каникулы», «Алесик едет в Красобор». Первая из них рассказывает о юном герое, подпольщике, партизанском разведчике Косте Буднике. Вторая — о белорусской деревне, о труде лесовода, о подростках, приобщающихся к работе взрослых. В повести «Алесик едет в Красобор» подвиги советских людей в годы войны перекликаются с трудовыми подвигами сегодняшних дней.
Этот июньский день был удивительно теплым.
В доме кузнеца Будника завтракали в воскресенье поздно: когда старший сын Костя пригонял корову с пастбища. А пригонял он ее, когда высоко поднималось солнце и кусачие слепни не давали Красуле пастись.
В этот час за столом собиралась вся семья Николая Романовича. Сам кузнец уже сидел у окна, заняли свои места старшая дочь Мария с маленькой дочуркой Линочкой, самый младший — Толик, дочери Валя и Лена. Лена только что окончила педучилище в Слуцке, сдала последний экзамен и приехала домой перед назначением на работу. В семье с гордостью говорили о «своей учительке». Не хватало только Кости, но по времени он должен был вот-вот появиться.
Хозяйка, Алена Максимовна, поставила на середину большого, чисто выскобленного стола горку пышных блинов, сковородку с яичницей, крынку топленого молока. Девятилетняя Валя, взглянув на блины, потянула носом и даже прижмурилась от удовольствия: скорей бы!
— Проголодалась? — улыбнулся отец и ласково погладил дочь по голове. — Сейчас, Костика дождемся. А вот и он!
В хату вошел подросток лет тринадцати, высокий не по годам, худой, светлые волосы были коротко подстрижены. Мальчик снял и повесил на гвоздь выгоревшую кепку, скинул с ног старые отцовские сапоги, начал расстегивать ремень, которым была подпоясана его серенькая свитка. Лицо его было непривычно хмурым.
— Ты что, Костик, такой невеселый? — спросил кузнец. — Или стряслось чего?
— Какие-то самолеты разлетались над лесом непонятные, — сказал мальчик. — Гудят не по-нашему: подвывают… Папа! А вдруг это враги?
— Да ты что, сынок! — всплеснула руками Алена Максимовна. — Откуда им взяться, врагам? С Германией мы мир подписали.
— Мир-то подписали, — вздохнул Николай Романович. — Только с таким волком, как Гитлер, самый лучший мир, когда его шкура на доске сушится. Ладно, давайте завтракать.
Упрашивать никого не пришлось. В этой семье, не бедной, но и не имевшей лишнего достатка, был единственный кормилец — отец, а едоков много, и дети уже сызмальства знали цену хлебу.
Алена Максимовна разволновалась — ее встревожили слова сына о неизвестных самолетах.
— Не приведи господь новую беду, — нарушила она молчание. — Хватит с нас гражданской: голодали, холодали, горели…
— А сколько ты, мать, поездила, пока меня раненого отыскала, — повернулся к жене кузнец.
— Ох и поездила… — живо откликнулась хозяйка дома. — И в Петроград с беженцами, и в Уфу с матросским отрядом. Куда только не пробиралась, где только не была! Да еще не одна, с Маней-малюткой.
— Если на нас нападут враги, я в кавалеристы пойду, — сказал шести летний Толик, отправляя в рот кусок яичницы.
— Кавалерист отыскался! — засмеялась Валя. — Тебя вон ребята в войну играть не принимают: нос не дорос.
Начинался общий разговор, шутки да подтрунивания, до которых были так охочи все Будники. Мать любила эти минуты: ее дети в сборе, здоровы, веселы. Алена Максимовна собралась вставить и свое словцо, пошутить вместе со всеми над младшим сынишкой, но взглянула в окно — и осеклась: кто-то бежал к их дому, не разбирая дороги.
— Не иначе беда какая, — прошептала женщина.
Стукнула дверная скоба. На пороге хаты вырос запыхавшийся парень.
— Николай Романович, тетка Алена! Война!
Уже несколько дней шла война. Радио в доме кузнеца не было, почта приходила теперь редко, и точных известий о последних событиях никто на заводе не знал.
…Июньская ночь черным платком накрыла Рысевщину: лесопильный завод с его постройками, заводские склады, растянувшиеся на километр, и молчаливый лес с острыми настороженными шпилями елей.
Все семейство кузнеца и их соседка — тетка Мальвина — стояли во дворе, с тревогой смотрели на север, поеживаясь от ночной прохлады. Далеко над лесом, на темном небе вспыхивали и гасли зарницы, скрещивались тоненькие светлые ниточки — лучи прожекторов.
Тихо переговаривались:
— Минск бомбят!
— Взрывов не слышно.
— Так не близко…
А над лесом занималось зарево далекого пожара.
— Может, Красная Армия скоро разгромит немцев и войне конец? — ни к кому не обращаясь, спросила с надеждой Лена.
Вопрос этот мучил всех: что впереди, надолго ли беда пришла в их жизнь?
— Война только начинается, милая…
Все обернулись на голос. Это был живший по соседству объездчик Никонович. Никто не заметил, когда он подошел, встал сзади — взгляды всех были прикованы к беспокойному военному небу.
— Люди каждый день в военкомат идут, — продолжал между тем объездчик. — Сегодня и я был, народу — тьма! Меня из-за легких не взяли…
— Наш вояка тоже вчера ездил, — Алена Максимовна взглянула на хмуро молчавшего мужа.
— И что же? — заинтересовался Никонович.
— Что же! Что же! — сердито отозвался всегда сдержанный кузнец. — Годы мои не понравились. Прихрамываю, видишь ли. Я ему говорю: «Товарищ военный комиссар, я революцию делал, сражался за нее! Ты в ту пору еще пешком под стол ходил. А теперь меня бракуешь!» У него один сказ: «Закон есть закон».
