Красота – это горе полностью

В тот же день, отдав мертвой последние почести, гроб с телом Ренганис Прекрасной повезли через весь город на кладбище Буди Дхарма. Кинкин, который едва не лишился чувств, узнав, что хоронят его любимую, помогал отцу копать могилу, пребывая в безутешном горе. Вместе с Маманом Генденгом и Камино опускал он тело в яму А когда Маман Генденг бросил на саван первую горсть земли, Кинкин помог ему засыпать могилу и бережно установил деревянное надгробие.

– Я найду убийцу, – с ненавистью сказал Кинкин, – и отомщу ему.

– Попробуй, – отозвался Маман Генденг, – и если поймаешь, убей, я разрешаю.

В ту ночь встретились они у могилы Ренганис Прекрасной. Кинкин при Мамане Генденге призывал ее дух. Время шло, но дух Ренганис Прекрасной так и не явился. Кинкин призывал других духов, спрашивал у них, кто убийца, но ни один не знал ответа, как не знали они до этого, куда убежала Ренганис Прекрасная.

– Не получается, – сказал Кинкин и, отчаявшись, прервал сеанс. – Могучий злой дух мне с самого начала мешает.

– Если надо, я буду сам медитировать, войду в мир духов и там вызову его на бой, – ответил Маман Генденг. – Я все равно хочу узнать, кто ее убил.

Стали они с женой делать вид, будто Ренганис Прекрасная жива. Оставляли ей место за столом, накладывали в тарелку еду, и каждый раз Майя Деви ее выбрасывала. Вскоре полиция эксгумировала труп Ренганис Прекрасной. Маман Генденг уверял себя, что убийцу найдут, но прошла неделя, потом месяц, а объяснения все не было – ни единой зацепки. Допросы, однако, не прекращались, всех гоняли в полицейский участок, Мамана Генденга с Майей Деви вызывали пять раз, но с каждым шагом они будто удалялись от цели. Всех измучили вконец, а Маман Генденг перестал доверять полиции. Когда в дом зашел очередной полицейский, Маман Генденг обрушился на него с упреками.

– В этом доме убийцу вам не найти никогда, – возмущался он, – кто вас надоумил искать его здесь?

В тот же миг на премана будто снизошло озарение свыше: он четко понял, что делать.

– Раз ни один человек не знает, кто ее убил, – сказал он решительно, – значит, за ее убийство отвечает весь город.

В следующий понедельник собрал он десятка три своих товарищей. Долго будут жители города помнить его зверства. Перво-наперво банда вломилась в полицейский участок и давай все крушить – ни один полицейский не мог дать отпор. Под конец, чтобы выпустить пар, Маман Генденг сжег участок дотла.

Весь город был в ужасе. Взвился в небо столб дыма, и даже пожарной команде не удалось справиться с огнем. Против обыкновения, никто не бежал смотреть на пожар – все испугались, узнав, что это Маман Генденг с дружками буянят. Люди шепотом передавали друг другу новости, дрожа от страха при мысли, на что еще этот негодяй способен.

И пусть Маману Генденгу перевалило за пятьдесят, вся прежняя сила была при нем. И вот он потерял свою ненаглядную дочь, да еще при таких обстоятельствах: ее зверски убили, а труп бросили в океан. Он клял себя за бездействие – надо было браться за дело сразу, как только девочка призналась, что ее изнасиловал пес в школьном туалете. Почему он не бросился искать этого пса, почему не истребил в городе всех собак, как пытался, хоть и неумело, этот сопляк Кинкин?

– Mijn hond is weggelopen , – сказал он по-голландски. “Мой пес сбежал”. Но что он имел в виду, так никто и не понял.

Когда сожгли полицейский участок, изловил он первую жертву, бродячего пса на помойке, – и свернул ему шею.

– Какой толк в моей силе, раз я даже родную дочь от собаки не смог защитить? – воскликнул он. – Так перебьем же в городе всех собак!

И начали рыскать по городу стаи вооруженных молодчиков – кто с духовым ружьем, кто с мачете и мечами наголо.

– Все равно их перебью, пусть даже это не принесет мне покоя, – вздохнул Маман Генденг.

– А не проще ли нового ребенка заделать? – ляпнул Ромео.

– Будь у меня хоть десять детей, одного ребенка убили, а потому не знать мне мира. – Окинув взглядом мощеный переулок, он с грустью добавил: – Ей всего семнадцать было.

– У Шоданхо тоже дочь умерла, – сказал Ромео.

– Мне от этого не легче.

И началась жестокая расправа над собаками – их выреза́ли, как восемнадцать лет назад коммунистов. Неизвестно, что сделал бы Шоданхо, знай он об этом, ведь собаки были потомками аджаков, его питомцев, – но Шоданхо где-то блуждал в поисках тела дочери. Бандиты потрошили всех встречных собак, разделывали, как на жаркое. Окровавленные собачьи головы развешивали на всех углах, будто для острастки. Истребив бродячих собак, принялись за домашних – сносили заборы и убивали их, беззащитных, прямо в вольерах. Вламывались и в дома – били стекла, приканчивали на месте мосек, мирно спавших на ковриках, и швыряли в жаровни.

Народ возмущался, но Маману Генденгу хоть бы что.

– Если и вправду мою дочь изнасиловал пес, – говорил он, – чем тогда собаки лучше людей? – Он даже приказал своим пособникам жечь дома владельцев собак.

– Будешь и дальше буянить – пошлют на нас целую армию, – предупредил Ромео, и в голосе его звенел страх.

– Эка невидаль, солдаты!