– Вот, обратите внимание, здесь вырвана триста шестнадцатая страница. – И Вондрачек издалека показал книгу полковнику. – Не сможете ли вы припомнить, при каких обстоятельствах это случилось?
Фихтер пребывал в явной растерянности. С одной стороны, его душила ярость, но с другой – он явственно ощущал в действиях комиссара внезапно появившуюся уверенность.
– Я не знаю, какой негодяй испортил эту книгу, – наконец произнес он. – Возможно, что она уже была испорчена ранее, чего я при покупке не заметил…
– Это исключено, – твердо заявил Вондрачек. – Данная страница находится в сейфе моего кабинета, и на ней имеются пометки господина полковника. Кстати, там идет речь о тайном обществе, которое существовало в средневековой Германии под названием «Вольные судьи». Точнее говоря, о чудовищной казни, которая применялась членами этого общества…
– Но как эта страница оказалась у вас?
– Она была изъята с места преступления, – коротко пояснил Вондрачек, не став уточнять, кем именно, – то есть из номера, где в тот момент находилась покойная фрейлейн Тымковец. Теперь вы меня понимаете?
Полковник промолчал. Тяжело ступая, заложив руки за спину, он несколько раз прошелся по кабинету, словно позабыв о присутствии комиссара.
– Вы позволите один вопрос? – Вондрачек решил, что настало время для чистосердечных признаний.
– Что вы еще хотите узнать?
– Это вы снабжали фрейлейн Тымковец деньгами и делали ей дорогие подарки?
– Я не знаю этой барышни, – глухо ответил Фихтер.
Возникла тяжелая и столь напряженная пауза, что при звуке телефонного зуммера оба собеседника вздрогнули и с облегчением вздохнули. Фихтер мрачно взглянул на комиссара и поднял трубку.
Пока он разговаривал, Вондрачек лихорадочно обдумывал свои дальнейшие действия. Если верить рассказу фрейлейн Лукач в передаче ее поклонника Вульфа, то кто-то намеренно вырвал 316-ю страницу, поскольку на ней были пометки, сделанные рукой полковника, после чего подбросил ее на место преступления. Если все это чистая правда, то налицо явный заговор с целью опорочить одного из высших чинов австрийского Генштаба. Рассказ фрейлейн Лукач выглядел достаточно невероятно… что, впрочем, тоже может служить доказательством его истинности – ложь смотрелась бы гораздо правдоподобнее. Сам комиссар склонялся к мысли о том, что таинственный незнакомец, изображенный на рисунке, – полковник Фихтер. Но как проверить – накладные у него усы и бакенбарды или нет? И самое главное, если за всем этим тривиальная любовная интрижка, то кому понадобилось убивать Берту Тымковец? А вдруг это сделал сам полковник, после того, как она стала его шантажировать?
– Я вынужден прервать нашу беседу, – сухо заметил Фихтер, вешая слуховую трубку. – Меня срочно вызывает генерал Конрад фон Гетцендорф.
Вондрачек учтиво поклонился – генерал фон Гетцендорф был начальником Генерального штаба австро-венгерской армии.
– Не смею вас больше задерживать.
И он покинул кабинет полковника, унося с собой книгу. Итак, теперь следовало проверить истинность рассказа фрейлейн Лукач и побеседовать с ее бывшим импресарио Ласло Фальвой.
Эссе о Гейне, озаглавленное «Ирония и смерть», было успешно завершено, и Вульф отправился на почту, чтобы послать его в петербургский журнал «Аполлон». Упаковка бандероли и заполнение почтовой квитанции не отняли много времени, но на выходе из почтового отделения его вдруг окликнули, причем по-русски.
Вульф обернулся и с удивлением воззрился на подступившего к нему небритого господина в сдвинутой набекрень шляпе, небрежно повязанном галстуке и изрядно помятом, мешковатом костюме.
– Не узнаешь, брат? – весело осведомился этот господин. – Неужели я так изменился?
– Руднев?
– Ну наконец-то! Только теперь я не Руднев, а Базаров.
Они радостно пожали друг, другу руки и даже слегка приобнялись. Владимир Александрович Руднев был почти на пятнадцать лет старше Вульфа, однако этот добродушный, открытый и веселый человек со всеми своими знакомыми – как старше его, так и младше – держался практически одинаково. Познакомились они лет пять назад в Петербурге, в тот период, когда Вульф ненадолго увлекся марксистскими идеями. Один из университетских приятелей свел его с «настоящим социал-демократом, который даже участвовал в переводе „Капитала“».
Узнать Руднева было несложно – он почти не изменился. Вульф уже почти год не встречался с соотечественниками, если только не считать за такую встречу недавнее столкновение с Андреем Белым.
– А почему Базаров? – поинтересовался он, когда они вышли на улицу. – По-прежнему проповедуешь нигилизм?
– Ох, брат, по сравнению с ожидающей нас социальной революцией нигилизм – это детские забавы, – вздохнул Руднев и пояснил: – Я строчу свои статьи под этим псевдонимом, который взял из уважения к старику Тургеневу… Однако я чертовски рад тебя встретить! Не знал, что ты в Вене. Кстати, что ты здесь делаешь?
Вульф пожал плечами.
– Живу.
– И долго собираешься здесь жить?
