Делегация из Казвина прибыла к великому хану Мункэ с просьбой распространить прямое управление на центральные районы Ирана, назначив наместником одного из принцев вместо неэффективного и коррумпированного военного режима Байджу-нойона, установленного в начале 1220-х годов. Иранцы видели, как удачно складывались судьбы отдельных персов и мусульман во владениях Чингисидов, и хотели вывести свою страну из одиночества и политического застоя запада. Он хотели предвосхитить любые желания, которые могли иметь в отношении их земель туранские правители, и пригласить новое поколение искушенных, мудрых и образованных молодых князей, чтобы, как они делали ранее неоднократно, ассимилировать пришельцев из-за Амударьи. Купец, входивший в делегацию, красноречиво описал ожидания иранского народа от обращения к великому хану. После того как Мункэ отверг предложение построить мост через Окс, сладкоголосый казвинец продолжил:
О, великолепный и великодушный хан! Мы говорим не о мосте, сделанном из камня (
Молодое поколение правителей Чингисидов продолжало, по традиции степных правителей, окружать себя мудрецами и учеными, среди которых появилась группировка эрудитов-иранцев, полных решимости взять все возможное от империи, двери которой вот-вот должны были распахнуться им навстречу. В то же время воспользоваться своими контактами и положением были готовы отдельные аристократы и их семьи – Байдави, семья Ифтихари, семья Джувейни. Хулагу явился не столько в качестве завоевателя, сколько в качестве царя, пришедшего, чтобы взойти на престол и восстановить Иранское царство[218].
Впервые после арабского завоевания VII века Иран был готов стать единым государством и важным региональным, если не глобальным игроком. Хронисты того времени, как и жившие позднее в государстве Хулагуидов, признавали Хулагу возродителем иранской земли – Иранзамина. Выдающийся суннитский богослов, кади аль-Байдави, чьи теологические соображения до сих пор принимаются во внимание, написал краткое изложение иранской истории, приближенное более к агитации и пропаганде, нежели к серьезному историческому повествованию, дабы выразить поддержку Хулагу и включению Ирана в империю Чингисидов. В его короткой истории сообщается, что Мункэ «даровал Иранзамин [Хулагу]». Позднее он характеризует Абагу, наследника Хулагу, как «правителя Иранзамина» [2]. Мостоуфи изображает Хулагу и его родственников в Мавераннахре и Понтийско-Каспийской степи продолжателями легендарных битв между
В юные годы Хулагу и его братьев воспитывала их выдающаяся мать – Сорхахтани-беки [6]. Она привила сыновьям любовь к учению и уважение к ученым. Это было общей чертой степных вождей, практическим проявлением которой была популярность публичных дебатов. Если другие культуры прославляли звон мечей, истязания животных или поединки всадников, то Чингисиды наслаждались столкновением идей и драматизмом спора. Рашид ад-Дин отмечал любовь хана к мудрости, его увлеченность дебатами и ученостью, с восхищением сообщая, что тот «украшал свой двор присутствием ученых и мудрецов»[221].
