Но именно тогда, когда ночь всего темнее и холоднее, нежданно появляется свет. Однажды раздался телефонный звонок. Звонил директор физического факультета одного американского университета. Он предлагал мне должность преподавателя. Речь шла об университете в Питтсбурге, где работал Тед Ньюмен, один из крупнейших ученых среди тех, кто занимался общей теорией относительности.
Поначалу мне не очень-то улыбалась мысль жить в американском городе вроде Питтсбурга. Но я обсудил предложение с одним из своих друзей в Риме, прогуливаясь с ним в районе фонтана Треви. Он сказал, что не очень-то умно предпочесть участь безработного в Италии профессуре в США. И если мне нужна была свобода работать над тем, что меня интересовало, то такая возможность как раз и представилась.
Я провел в Питтсбурге десять лет, работая с Тедом и со многими другими, обращаясь к разным интересовавшим меня вопросам квантовой гравитации, общей теории относительности и другим. Но основные усилия я посвящал теории
Одним из лучших сюрпризов, ожидавших меня в Питтсбурге, оказался Центр истории и философии науки – возможно, самый значительный из подобных в США. В этом необыкновенном учреждении можно встретить посетителей, занимающихся всеми разнообразными вопросами, какие только есть, и обсудить все формы мышления. Как прежде, полный любопытства и интереса к философии, я присутствовал на семинарах и конференциях Центра. Я мог поговорить с выдающимися философами, специализирующимися на философии физики, такими как Адольф Грюнбаум и Джон Эрмен. Их интересовали проблемы пространства-времени, и они были рады побеседовать с физиком. Для меня это стало возможностью сильно расширить свой кругозор, а также возвращением к темам, волновавшим меня в юности. Завязался интенсивный диалог, который обогащал меня идеями и перспективами, важными для моей работы физика.
Я убежден, что диалог между наукой и философией необходим. В прошлом он играл большую роль в развитии науки, особенно в те моменты, когда изменения касались основных концепций теоретической физики. Галилей и Ньютон, Фарадей и Максвелл, Бор, Гейзенберг, Дирак и Эйнштейн, если говорить только о главных фигурах, получали мощную подпитку от философии, их мысль не смогла бы совершить огромных скачков в осмыслении мира, если бы они не обладали должной философской культурой. Это видно из их сочинений, где важное место занимают мировоззренческие и философские темы, которые подсказывают авторам ответы на нуждающиеся в решении вопросы и открывают для них новые перспективы. Например, при рождении ньютоновской механики философские идеи оказали прямое воздействие на физику, как и при появлении теории относительности и квантовой механики.
Во второй половине XX века фундаментальная физика держалась в стороне от диалога науки и философии. Тут дело в основном было в том, что проблемы, которыми занимались физики, имели в гораздо большей степени технический характер, нежели мировоззренческий. Квантовая механика и общая теория относительности открыли для физиков новые территории исследования. Наибольшее значение придавалось тому, чтобы вывести все следствия из этих открытий, изучить все их возможные применения. Атомная и ядерная физика, физика частиц, физика конденсированного состояния и другие отрасли знания могли развиваться на теоретической базе, прочно установленной благодаря квантовой механике. Астрофизика, космология, изучение черных дыр и гравитационных волн развивались на базе общей теории относительности. И только в наши дни попытки соединить эти два основания физических дисциплин привели к тому, что физика опять столкнулась с фундаментальными проблемами. На мой взгляд, философское сознание опять оказалось необходимым в науке.
С точки зрения методологии остается верным следующее: ученый всегда ведет свои исследования, пользуясь идеями теории познания, в чем он в большей или меньшей степени отдает себе отчет. И гораздо лучше отдавать себе отчет в большей степени, чем следовать методологическим аксиомам, истинную силу или слабость которых не знаешь.
Англосаксонская философия науки уделяет гораздо больше внимания современным исследованиям, чем философия континентальной Европы. Из-за своего итальянского образования я ближе соприкасался с континентальной европейской философией, чем с англосаксонской. Однако, вернувшись в Европу из США, я обнаружил, что здесь трудно продолжить диалог с философами, который начался у меня в Америке. Тем не менее такой диалог не был невозможен. К примеру, я встретил интересных собеседников в группе Маризы Делла Кьяры и Федерико Лаудизы во Флоренции, а в Политехнической школе в Париже – таких людей, как Мишель Петито и Мишель Битболь.
