Тишина вечера подействовала на шевалье умиротворяюще. Вопреки той легкости, с которой он отказался от американского гражданства. Жиль чувствовал себя глубоко обиженным словами Джефферсона. Тысячу акров земли, предложенную от имени американского правительства, Турнемин все-таки решил сохранить и не отказываться окончательно от переезда за океан. Но под какой фамилией? Если обосновываться на берегах Роанока под именем де Турнемина, то только третье поколение будет считаться настоящими американцами, а вот окладистой бородой Джона Вогана он одним махом стер бы свое французское и бретонское прошлое…
«Ну что ж, может, это и к лучшему, — подумал Жиль, — у меня тоже нет больше выбора. Оставаться Воганом удобно и выгодно, но как я могу отбросить и забыть красивое имя, которое после битвы при Йорктауне передал мне умирающий отец. Кем я хочу быть: сыном героя или неизвестного пьяницы-пирата? Решено, отныне я снова принимаю имя шевалье де Турнемина и стыжусь, что хоть на миг ради спасения своей жизни мог от него отказаться…»
Служанка, улыбаясь, принесла ему ужин и бутылку вина. Жиль выпил третий стакан и почувствовал, как вместе с вином в него влилась уверенность и сила. Завтра же он пошлет Понго в американскую миссию со всеми документами Джона Вогана. Жиль собирался даже отдать бумаги, сфабрикованные для него Бомарше, несмотря на то, что они могли со временем пригодиться.
Молодой человек с воодушевлением съел омлет и салат и уже приступил к сыру, как вдруг слово, произнесенное за соседним столиком, заставило его насторожиться. Один из мужчин упомянул в разговоре Лаюнондэ. Жиль повернул голову и внимательно посмотрел на своих соседей, но ничего необычного в них не было. Их буржуазная одежда, простая, но добротная, говорила о достатке и скромности. Незнакомцы походили на провинциальных дворян, приехавших по делам в Париж. Лиц их он не видел: один из собеседников сидел к Турнемину спиной и закрывал своего компаньона. Солнце садилось, в беседке плыл зеленый сумрак, голоса стали тише. Жилю приходилось напрягать слух, чтобы расслышать, о чем говорят заинтересовавшие его люди.
— Лаюнондэ, — говорил один из мужчин, — господин Талюэ камня на камне не оставит. Говорят, он уже подбирается к замку, но это невозможно, пока жив старый Готье…
— Вот уж его это остановит! Какой-то старый слуга, он просто выгонит его, и все. С тех пор, как с его внуком случилась беда, старик еле справляется с работой. Хозяин имеет полное право…
— Что вы говорите! Как будто вы не знаете людей Плевена. Старый Готье родился в Лаюнондэ, его предки пять поколений служили семейству Рье, а Талюэ только недавно стал владельцем замка. Он чужак, и, если выгонит старого Готье, в округе начнется бунт. Все вилы и косы поднимутся против него. Талюэ должен подождать…
— Ждать?! Боюсь, он не способен ждать…
Шум отодвигаемых стульев заглушил конец фразы. Мужчины встали, расплатились и ушли.
Оставшись в одиночестве. Жиль рассеянно доедал свой ужин. Новости с родины опечалили его, он не забыл и ту удивительную ночь, проведенную под сводами величественного замка, и старого Готье, оказавшего ему простой, но почетный прием. Жиль помнил, как Готье преклонил колени и поцеловал его руку, — убеленный сединами старик целовал руку юноше, почти ребенку, последнему отпрыску старинного рода. Жиль знал, что старик продолжает его ждать, надеясь однажды увидеть возвращение Кречета в родное гнездо.
«Когда вы вернетесь в замок, я смогу спокойно умереть», — так говорил Готье. И вот теперь его, старого, дряхлого и немощного, новый хозяин замка хочет выселить из маленького домика, прилепившегося, словно ласточкино гнездо, к огромной башне Лаюнондэ. Как часто, наверное, глядя на черную громаду замка, мечтал Готье о легендарном сокровище Рауля де Турнемина, привезенном, по преданию, из Рима. Рауль де Турнемин был посланником в Священном городе и, возвратившись домой, привез знаменитую коллекцию драгоценностей, среди которых, как говорили, были самоцветы, принадлежавшие самому Борджии. Рауль де Турнемин больше души любил свои камни и приходил в неистовство, представляя, как наследники расточат его сокровища. Перед смертью он их спрятал, да так хорошо, что до сих пор ни одному потомку Рауля де Турнемина найти сокровища не удалось.
Долго сидел Жиль в тишине своей виноградной беседки; в кабачке уже зажглись огни, но сад тонул в вечерних сумерках.
— Летом в саду полно комаров, — сказала служанка, проверявшая время от времени, не ушел ли гость не заплатив, — может быть, вы, сударь, хотите перейти в дом?
Жиль отказался, вручил девушке пол-луидора и пошел к своей лошади, мирно жевавшей овес у коновязи.
— Я думаю, мы скоро покинем Париж, сын мой, — сказал Турнемин, любовно лаская шелковую шею Мерлина. — Ты сын просторов, а я в глубине души как был, так и останусь крестьянином. Ни город, ни дворцы меня не прельщают…
Но сначала поедем домой, переоденемся для ночной вылазки.
