Тогда меня взяли за руку, в которой я держал украденную селедку. Я резко повернулся и увидел перед собой красивую крестьянку лет 18, одетую в темно-зеленое платье с маленьким галстучком на шее, украшенное длинной золотой цепью, показавшейся мне бесконечной. Ее свежее личико светилось добротой, и она напрасно старалась говорить сердитым голосом и делать страшные глаза. Но я, сознавая свой проступок, не смел поднять глаз. «Так ты вор, малютка», – сказала она. «О, нет, мадемуазель, – отвечал я со слезами. – О, нет! Умоляю вас, не говорите так!» – «Но ведь я сама видела». Я молчал. «Почему вы украли?» – «Я был голоден». – «Но что делают твои родители?» – «У меня их нет». – «У тебя нет родителей?» – «Да, они умерли». И я горько зарыдал. «Бедняжка, где же ты живешь?» – «У меня нет никакого жилья». – «Как?! Но как же это могло случиться?» – «Отца вчера убили на баррикаде». – «О, Боже мой!»
И так как я плакал горькими слезами, она привлекла меня к себе и, тоже плача, обнимала меня и вытирала слезы. «Ты голоден, бедняжка. Пойдем со мной». Она повела меня с собой, но так как мы пошли по улице Буше, я стал умолять ее не отводить меня к лавочнику, у которого я украл эту несчастную селедку. «О, мадемуазель, – говорил я, – умоляю вас, не дайте мне попасть в тюрьму! Я никогда больше не буду этого делать!» – «Не бойся, малютка, я не хочу, чтобы тебя арестовали, я просто хочу, чтобы ты положил назад то, что украл». Я, весь дрожа, повиновался. Тогда она взяла меня за руку и повела в трактир, заказала там завтрак, и мы сели за стол. Эта женщина взяла меня к себе, и я ношу ее имя. И это та самая женщина, которая была убита негодяем при известных вам обстоятельствах.
В эту минуту фиакр остановился.
– Мы приехали, – сказал Жобер.
Дом для умалишенных Шарантона известен всему Парижу. Как многие гуманные заведения, этот дом был построен во времена французской республики. «Шарантон», предназначенный для сумасшедших, был построен на окраине Парижа в деревне Шарантон. Там было поставлено 40 кроватей для женщин и столько же для мужчин, одержимых безумием и не помещенных в больницы Парижа. В «Шарантон» помещают только тех, на выздоровление которых есть надежда. Когда же всякая надежда на излечение потеряна, сумасшедших отправляют в Бисерт и Сальпетриер.
Позднее мы еще поговорим о «Шарантоне», так как одна из главных сцен должна произойти здесь – в тот день, когда мы снова встретимся с Левассером.
Жобер провел Панафье прямо к директору, который сказал:
– Так это вы, мсье, уже видели подобный же факт?
– Да.
– В таком случае, идемте. Вы будете нам очень полезны.
Панафье и Жобер последовали за директором. Идя по длинным коридорам, Панафье рассказал директору то, что уже рассказывал Жоберу.
– Все один к одному, – заключил директор.
Вскоре они вошли к Эжени Герваль.
Мы не будем утомлять читателя подробностями уже рассказанной истории. Панафье попросил только описать внешность того, кого она называла Раулем де Ла-Гавертьером.
– Рауля? – переспросила она.
– Рауля!.. – воскликнул Панафье, припоминая имя, названное ему Нисеттой.
– Что с вами? – спросили его в один голос директор и Жобер.
– Ничего, ничего. Я убежден, что смогу дать драгоценные сведения.
– Говорите скорее, – сказал директор.
– К несчастью, это невозможно, так как то, что я знаю, должно оставаться тайной, иначе я рискую не достичь цели, которую преследую более четырех лет.
– Как вам угодно, – равнодушно сказал директор. – Вы будете полезны моей больной – это все что мне нужно. Помогите ей найти то, что у нее украли.
– И я буду обязана вам здоровьем, а господину Панафье – состоянием, – сказала Эжени, – то есть счастьем на этом свете.
– Это именно то, что я думал, – смеясь, сказал директор. – Но, дорогой Жобер, нам с вами пора отправляться на службу.
И директор собрался уходить, но Панафье остановил его со словами:
– Я должен попросить вас об одном…
– Говорите.
– Может быть, мадам Герваль нужно будет выехать отсюда. Возможно ли это?
– Да, теперь возможно. Но надеюсь, что вы с ней не расстанетесь, а еще лучше будет, если вы возьмете Жобера.
– Хорошо, мы так и сделаем.
– Я сейчас же подпишу пропуск.
– Благодарю вас, господин директор.
Директор и его помощник ушли, а Панафье остался наедине с Эжени Герваль.
– Мадемуазель, – сказал он, – я уже четыре года преследую негодяя, жертвой которого вы стали. В настоящую минуту я надеюсь, что поймал его. Вы можете мне подтвердить это.
– Как это?
– Этот человек арестован.
– Но я не хочу, чтобы полицией было начато следствие. Клянусь вам, я бы умерла, если бы мне снова пришлось все рассказывать перед судом.
– Успокойтесь, мадам. Я совершенно с вами солидарен. Я тоже отказался от помощи полиции пять лет назад. Вы будете иметь дело только со мной.
– В таком случае я не понимаю, чего вы от меня хотите?
– Мадам, я думаю, что сегодня ночью нашел негодяя, не прибегая к помощи полиции. Преданные мне люди задержали его и заперли в приготовленном для этого доме.
– Так вы арестовали его?
