– Я его покорил и обезвредил, – торжествующе сообщил он алюминиевому королю, который жевал нежный салатовый листик, – теперь Президент снова наш, и мы можем вернуть утраченное влияние.
– Ты – великий! Ты – наш несомненный лидер! Ты рискуешь и всегда добиваешься ослепительных результатов!
– Моя роль второстепенна, – скромно заметил Роткопф. – Наши лидеры – Мэр и Плинтус.
– Я бы так не сказал. Я отдаю тебе предпочтение, – алюминиевые зубы тщательно пережевывали салатный черенок.
Певица завершила свое философское песнопение о быстротечном времени и старинных, неумолимых часах. Поцеловала маэстро, оставив на его белой щеке багровый укус. Хлопнула в ладоши, приглашая на выход танцовщиц из ансамблей песни и пляски, для которых настал их долгожданный черед. В серебристое мерцание, ниспадающее из туманных высот, выскользнули прелестные обнаженные девы, тремя трепещущими вереницами. Маэстро, вдохновленный их грацией и наготой, заиграл попурри из „Битлз“, в которых звучали восточные мелодии, тоскливые и сладостные напевы ирландцев, африканские ритмы.
Собравшиеся вокруг, все, кроме олигархов, едва удерживались на месте, созерцая этот праздник любви. Пьянели от близости доступных женских тел, розово-белых, смугло-фиолетовых, бронзово-золотых. Олигархи же, чья вегетарианская диета делала их невосприимчивыми к похотям мира, лишь изредка взглядывали на действо, внимали Роткопфу, который заговаривал с каждым отдельно.
– Как ты смотришь на то, чтобы страну возглавил кто-нибудь из нас? – обращался он к никелевому магнату, грызущему остаток морковки. – Слишком рискованно препоручать власть посторонним… Мы убедились в этом на примере Счастливчика…
– Согласен, – отозвался обладатель никелированных резцов, обрабатывавших морковку так, что ему позавидовал бы заяц. – Но куда мы денем Счастливчика?
– Это не проблема. Он напишет отречение.
– Что ж, такое бывало в российской истории: отрекся от престола государь Николай Второй, практически отрекся и Горбачев… Я не против… Хочешь куснуть? – он протянул Роткопфу морковку, и тот отгрыз оранжевый сладкий кусочек.
Женщины обворожительно, томно лежали на шелках, припорошенные лепестками роз. Они казались спящими. Лишь изредка то одна, то другая приоткрывала глаз и зазывно взглядывала на столпившихся мужчин.
Первыми не выдержали охранники: вдруг все разом кинулись на ковры и подушки, сдирали на бегу униформы с нашивками „секьюрити“, отбрасывали рации, пистолеты, шестиконечные звезды техасских шерифов, отшвыривали резиновые дубинки и наручники, набрасывались на женщин, плющили их мускулистыми телами; их не знавшие загара ягодицы мерцали, словно зеркальца, могучие лопатки бурно ходили. Они были похожи на огромных косматых собак, поваливших свои испуганные жертвы, добиравшихся до их горла с жарким урчанием и хрипом. Но жертвы не выглядели испуганными: обнимали собачьи загривки смуглыми или нежно-белыми руками, стискивали их подвижные поясницы цепкими пятками.
Вслед за охранниками на женщин кинулись повара и садовники. Следом неудержимо повалили шоферы, каретники, кузнецы, шорники, жестянщики, чистильщики окон, сантехники, приглашенные на пир дипломаты, временные поверенные в делах Люксембурга и княжества Лихтенштейн, лорд Джад, охранник принцессы Дианы, адвокат поэта Вознесенского, скалолаз, по прозвищу Человек-паук, который и здесь не обошелся без альпенштока и всякой страховки.
Министр экономики Грех недолго себя удерживал… Расшвыряв уродливых карликов, с орлиным клекотом, взмахивая руками, как крыльями, он набросился на женщин: пламенно падал на одну, на другую, на третью; не мог ни на какой остановиться; напоминал жадного, изголодавшего безумца, который вдруг увидел перед собой гору спелых яблок и надкусывает каждое, чтобы не досталось другому; наконец остановил свой выбор на африканке со множеством смоляных блестящих косичек, схватил ее за уши, чтобы не убежала обратно в джунгли, что-то мучительно прокричал по-португальски, когда сильные пятки сомкнулись у него на крестце и больно пришпорили, самозабвенно предался чувству, вдруг разом превратившись в нефтяную качалку, какие в изобилии разбросаны по нефтяным полям Кувейта.
Карлики, сначала опасливо, а потом все смелее, собрались вокруг, рассматривая его смешной взъерошенный загривок. Затем один из них, служивший при дворе Карла Девятого, достал японский аппарат-мыльницу и стал фотографировать.
Роткопф, между тем, беседовал с владельцем информационных сетей, который сосал апельсиновую дольку.
– „Семья“, пустившая во власть Счастливчика, просчиталась, – доверительно говорил Роткопф. – Все в растерянности… Главный гарант, Первый Президент, отправлен в заграничное турне на неопределенный срок, а здесь, на нашей несчастной Родине, бесчинствует временщик Модельер! Не кажется ли тебе, что нужен новый лидер?
– Это ты, – просто ответил электронный магнат, высасывая из дольки весь сок, оставляя пустой чехольчик, который поднес к ноздре и осторожно обнюхивал. Роткопф благодарно пожал его локоть.
