Это было великолепное зрелище. Возобновляя атаку, наращивая скорость, вкладывая в бег всю свою молодость, лихость, яростную любовь и поклонение болельщиков, превращаясь в вихрь, в молнию, Сокол прорвался в штрафную площадку. Панорамным взором увидел набегавшего слева Дали, рекламу часов "Ролекс", кричащего на трибуне Фюрера, оскаленного, готового к прыжку Альбу; мощно всадил бутсу в центр мяча, чуть скривил носок, сообщая сфере вращательное движение. В момент удара увидел, как на мяче возникло лицо умершей матери, открылся в истошном крике ее рот, задрожали в ужасе ее голубые глаза. Материнская голова с беззвучным стенанием, направленная его страшным ударом, полетела к воротам и расплющилась о полосатую штангу.
Не ведал, что под внешностью усатого арбитра скрывается Модельер, подменивший мяч. Вместо прежнего подсунул другой, обтянутый кожей, которую искусный хирург стянул с лица умершей русской красавицы.
Сокол, ударив ногой свою мертвую мать, потерял рассудок, с нечеловеческим воплем: "Убийцы!.. Смерть вам!.." - перепрыгнул барьер с рекламой противоракетного комплекса "Патриот", метнулся на трибуны "Красных ватаг", вымещая на них свое безумное горе.
Он врезался в ряды пластмассовых кресел, круша на пути ненавистных убийц, их черные кожанки, красные знамена, пионерские барабаны и горны. Ему на помощь с боевыми кликами ринулись бритоголовые фашисты, окружая кумира кольцом защиты, рассылая вокруг тычки и удары. Один за другим подымались ряды "Красных ватаг". Им навстречу бросались скинхеды. И все хрустело, стенало, смешивалось. Истошно орало, брызгало кровью, слюной. Выламывали пластмассовые кресла и били ими врагов. Цветные седалища летели в воздухе как красные и синие бомбы. В ход пошли кастеты и обрезки труб. Рухнул верзила-революционер с проломленным черепом. На лысой голове фашиста вскрылась липкая алая рана.
Фюрер, понимая ужас случившегося, с выпученными глазами, развеянной бородой, старался перекричать своих неистовых сторонников:
- Евразийцы, стоять!.. Не поддаваться на провокацию атлантистов!..
Сзади, защищая его, возник воин в кожаном шлеме с кельтским крестом, а на деле - тайный агент "Блюдущих вместе", внедренный в ряды скинхедов.
- Мой фюрер, здесь дышит смерть. Ты и я - мы дети великой Евразии!.. - и он вонзил под лопатку Фюрера отточенную велосипедную спицу. Тонкая сталь проколола сытую плоть героя, остановилась в сердце. Фюрер, раскрыв широко глаза, растворив безмолвный рот, еще стоял секунду, пробитый тончайшим лучом, прилетевшим из мироздания, а затем рухнул между пластмассовых кресел с торчащей из лопатки спицей.
"Красные ватаги" отбивали фронтальный натиск скинхедов, как испанские интербригады отбивали атаку марокканцев. Предводитель, окруженный врагами, поражал их приемами карате - доставал ногами, бил ребром ладони, выставлял мощный как пневматический молот кулак.
- Прикрой сзади!.. - крикнул он товарищу в красной футболке с темной эмблемой Че.
- Прикрыл, командир!.. - отозвался верный товарищ, а на деле - тайный агент "Блюдущих вместе", внедренный в ряды революционеров. Коротким ударом всадил Предводителю финку, проталкивая ее вглубь, до булькнувшего сердца. Предводитель ахнул, поворачиваясь, желая разглядеть лицо убившего его. Но все вокруг было красным, и среди чудесного алого цвета навстречу ему шел Че Гевара, в темном берете, с улыбкой. Приглашал его в свой бессмертный революционный отряд.
И уже истошно верещали свистки, на зеленое поле сыпались бойцы ОМОНа, летели гранаты со слезоточивым газом.
Мэр и Плинтус с первых минут бойни, понимая, что проиграли, поспешно покинули гостевую трибуну. Решили до времени не встречаться, чтобы не оказаться в центре расследования.
С поля уносили убитых и раненых. Уводили арестованных. Зловонно горели пластмассовые кресла. Тлел зеленый войлок искусственного покрытия. Стало пусто и тихо. Лишь сверкали в высоте бриллиантовые прожектора, и на зеленой кошме покрытия краснела горстка рассыпанных пшеничных семян. На стадионе, как это часто бывает, водились воробьи. Они заметили рассыпанные зерна, слетелись и склевали вкусное лакомство.
Плужников, после случившегося с ним преображения, пребывал в постоянном изумлении и счастливой неподвижности, словно боялся расплескать наполненную до краев волшебную чашу. Он чувствовал себя вместилищем могучих внешних сил, которые действовали сквозь него, как луч сквозь линзу, звук, излетающий из гулкого сосуда, усилие, передаваемое рычагом.
Звуки, которые он различал, были так разнообразны, долетали из столь различных миров, что одновременно он слышал шелест пальм в Мозамбике, скрип старого комода в домике на окраине Ярославля, удары шаманского бубна в якутском чуме. Он поражался этому обилию звуков и образов, боялся шевельнуться, чтобы не разрушить их стройное, божественное разнообразие.
