Еще один эпизод – в виде красного коврика, его постелили у входа в огромный дом на Лубянке, и он сполна испытал на себе тяжесть генеральских подошв. Однажды услышал фразу, обращенную к наступившему на него человеку: «Юрий Владимирович, вы заказывали манный пудинг». И ответ человека: «Скоро все там будем». Этот эпизод многим давал повод считать его агентом КГБ. Он не отрицал. Тихо улыбался, когда его называли разведчиком.
После омовения телесного предстояло омыть душу. Для этого к нему от Патриархии был приставлен духовник Тихон, суровый, немногословный пастырь, в прежние времена работавший стеклодувом. От тех времен у него сохранилась привычка носить длинный клеенчатый фартук и кожаные грубые боты, а также складывать губы трубочкой, делая сиплые вдохи и выдохи. Лишь потертая скуфейка и длинные черные волосы, смазанные лампадным маслом, изобличали в нем духовное лицо. Он приходил во дворец к Счастливчику раз в неделю, для душеспасительных бесед. Счастливчик странно робел его, чувствовал некую сочетавшую их тайну, нуждался в Тихоне, верил в то, что духовник не воспользуется этой тайной ему во вред.
Вот и теперь они остались с глазу на глаз. Счастливчик сбросил с себя одежды, послушно стоял перед Тихоном бос и наг, а тот из-под косматых бровей оглядывал его, обходя по кругу, легонько щелкнул в лоб, прислушиваясь. Это тоже была привычка, привезенная в столицу из Гусь-Хрустального, когда стеклодув ударял стеклянное изделие, по звону определяя, нет ли где брака.
– Не болит ли что? – поинтересовался Тихон, делая глубокий вдох, отчего грудь его непомерно расширилась.
– Здоров, отче, твоими молитвами… – смиренно отозвался Счастливчик.
– Нет ли трещин в душе? Может, какой надкол? – Тихон выпустил воздух, направляя сильную струю в спину Счастливчика, в район копчика.
– Как будто нет, отче… Никакого надколу…
– Не мучают ли видения? – Тихон осуществил вдох такой глубины и силы, что в комнате образовался вакуум и от перепада давления были сорваны занавески.
– Давеча было видение, будто вставили мне в задний проход соломинку и дуют, дуют, а меня все пучит, пучит… Что бы это значило?… Разве я лягушка какая?
– Ты – сосуд Божий, – ответствовал Тихон, выпуская воздух, отчего со стуком раскрылись форточки.
Счастливчик был заворожен этой шумной работой легких, воспроизводивших пневматику мира, приливы и отливы бытия, сжатие и разреженность Вселенной. Он улавливал свою первородную связь с этими пульсациями, когда клеенчатый фартук вдруг мощно выгибался и Тихон увеличивался вдвое, а потом грудь его опадала и он становился плоским, как лист бумаги.
– Еще мне мнилось, отче, будто Национальная гвардия Саддама Хусейна вся была надувной: танки, артиллерия, самолеты, ракеты среднего радиуса действия, и Саддам Хусейн надувной. Сначала их всех надули, а потом сдули, и нет их… Возможно ли такое, отче?
– Возможно, если дуть аккуратно, – подумав, ответил пастырь.
Он порылся под клеенчатым фартуком и вытащил оттуда большую, закупоренную пробкой бутыль, наполненную мутным снадобьем. Счастливчик знал этот сосуд, каждый раз тайно ожидал встречи с бутылью. К ней, стеклянной, созданной могучим дыханием Тихона, рожденной в его огромных закопченных руках, напоминавших длани Творца, Счастливчик испытывал нежность, словно это была его сестра, и он, боясь обнаружить это неявное родство, тянулся к ней, испытывал потребность заботиться, по-братски воспитывать, а когда придет ее девический срок, удачно выдать замуж.
Тихон достал из кармана тряпицу, побрызгал на нее из бутыли и, обходя Счастливчика со всех сторон, мазал его в некоторых местах, словно прикладывал к телу жаркий целящий компресс, от которого по всем суставам растекалась медовая сладость, а в копчике начинала звучать чудесная классическая мелодия, напоминавшая «Неоконченную симфонию» Гайдна.
– Тихон, родной, не оставляй меня… Ты необходим мне… – просил Счастливчик, полузакрыв глаза.
– В делах государственных я тебе не советчик, – сурово ответил Тихон, пряча бутыль под фартук. – Но ежели разговаривать о Гусь-Хрустальном, или о венецианском стекле, или о прочих сущностях, – тут мне равных нету, – поклонился Счастливчику и, шаркая грубыми ботами, покинул покои.
Наступило время завтрака, когда перед ним появился Модельер. Счастливчик, повязав салфетку, вкушал разнообразные фруктовые и овощные салатики, а Модельер, блистая утренней свежестью, изящный, в напудренном парике, в облаке тонких благоуханий, держал свитки информационных донесений, приближал к ним лорнет и читал.
– Как сообщает Министерство топлива и энергетики, за истекшую ночь в различных районах страны сгорели девяносто восемь детей, среди них тридцать глухонемых и сорок пять из неблагополучных семей. Отопительный сезон не начат, а запасы топлива для малых котелен потрачены наполовину…
