– Так-то лучше… Плесни-ка трескового жира ковшей пять, оно и пойдет как по маслу… – приказал генеральный конструктор МПО «Рубин» работавшим у него на подхвате плотникам-поморам.
Те бойко похватали ковши, черпали из бочек рыбий жир, щедро поливали сходни и привязанного к ним Счастливчика. Тот задыхался в потоках мутного зловонного жира, который затекал ему за шиворот, склеивал волосы, наплывал в ноздри, пропитывал одежду.
«За что?…» – только и мог он думать, чувствуя, как расплескивается на лице очередной ковш липкой жижи, пахнущей так же, как пахла Дума, когда принимала закон «О продаже земли».
– А на хер вам шматок поросячьего сала!.. При спуске на воду перекосит корабль!.. Перед батюшкой-Царем отвечать!.. – Эти слова произнес старый шкипер из Роттердама, принимавший готовый фрегат.
Поморы призадумались, потерли шеи, поскребли затылки, отвязали Счастливчика и кинули на песок.
Голландский шкипер подобрал его, оттащил подальше от голодных, рыскающих по берегу собак, и родным голосом Березовского, не ставшего снимать напудренный пышный парик, произнес:
– Простите им рыбий жир… Конечно, не шоколад, зато хорошо от рахита… – и удалился туда, где уже скрипела и дымила сходящая на воду блистательная сорокапушечная громада.
Недолго Счастливчик пролежал на песке без дела. Его окружила шумная толпа разодетых прекрасных женщин: широкие кринолины, узкие костяные корсеты, пышные, стиснутые вырезами груди, завитые локоны, венские кружева, английский атлас, французский бархат, драгоценные украшения, вкуснейшие благовония, которыми дамы то и дело обрызгивали себя из маленьких стеклянных флакончиков.
– Ах, какая забавная механическая кукла!.. Видимо, изделие искусного мастера Краузе, что недавно утонул в Фонтанке…
– Изрядно смердит…
– Ах, это ничего… Мы его живо отмоем… Покуда наши мужья жрут водку и курят табак с этим несносным Лефортом, кукла механика Краузе будет нам невольной отрадой…
С этими словами прекрасные дамы повлекли Счастливчика в баню. Они сбросили с себя шелка и атлас, стянули пикантные кружавчики и полупрозрачные нижние юбки. И Счастливчик оказался среди пышной сдобы, плещущей белизны, мягких, колеблемых грудей, подрумяненных ягодиц, страстно вздыхавших животов, упавших на полные плечи распущенных волос, обилия темных и золотистых зверьков, свернувшихся у входа в невидимые норки. Проказницы и кокетки повлекли Счастливчика в парную, кинули на влажные теплые доски, стали окатывать ковшами кипятка, повизгивая и отскакивая от огненных брызг, плескали на раскаленные камни ковшики влаги и совали Счастливчика в шипящий взрыв пара, зажимали между розовых колен и терли что есть силы мочалкой, охаживали березовыми вениками, поворачивая с живота на спину, водя от пяток до макушки обжигающим шелестящим ворохом, делали массаж. Одни нежно пощипывали, другие, наклонясь, вели вдоль спины повисшими, литыми грудями, третьи начинали щекотать, доводя до колик. А одна баловница фрейлина разлеглась, разметалась на дубовой полке, посадила Счастливчика себе на живот и стала его подбрасывать, так что несчастный издал металлический хруст, будто и впрямь был сконструирован немецким механиком и теперь в нем лопнула какая-то хрупкая пружинка.
– Бабы, он чист как сапфир и пахнет можжевельником… Давайте его по очереди оприходовать… Первая, как водится, графиня Толстая… Вторая – княгиня Меншикова… А уж я, Опраксина, в третий черед…
Они стали серьезными, насупились, выстроились в длинную очередь и были недалеки от исполнения своих намерений. Но банная дверь растворилась, и в облаке пара возник гофмейстер двора Его Императорского Величества:
– Что надумали, суки!.. А вот я вас сейчас всех в смолу да в перья!.. Давно в Петербурге не видывали этаких курв!..
Женщины с визгом выбегали из парной, торопливо облачались в придворные наряды, втыкали в волосы костяные гребни, хватали веера и, обмахиваясь, чинно шли по набережной, делая вид, что обсуждают придворные новости.
Гофмейстер, оказавшийся Березовским, кинул Счастливчику белые порты и рубаху, липовые крестьянские лапти:
– Конечно, не от Версаче, но в вашем положении выбирать не приходится…
В таком облачении он и попал в «гнездо птенцов Петровых», крепко накуренных и наспиртованных, находившихся на грани буйной ссоры. «Здесь были все – и Шереметев благородный, и Брюс, и Боун, и Репнин, и счастья баловень безродный, полудержавный властелин», и конечно же Шафиров, и Толстой, и Небольсин, и арап Петра Первого, чернолицый Ганнибал, ссорились и бранились, разделившись на питерских «чекистов» и московских «волошинцев», решали, следует ли применять к мятежным стрельцам смертную казнь или воздержаться от оной перед вступлением в Совет Европы.
– Вот он, стрелец поганый! – указал на Счастливчика Шереметев благородный. – Казнить его!.. Сам ему на плахе башку отрублю как кочету!..
– Может, лучше повесить? – засомневался полудержавный властелин. – Больно хорошо висят стрельцы. Солнышко их иссушит, и они как флаги трепещут…
