– Вон!.. – прогремел он. – И чтобы Ахмат твой не смел больше посылать ко мне никого…
Татары не помнили, как они и к коням своим выкатились. Широкими шагами, никого и ничего не видя, великий государь ушел в свои покои. Бояре, точно от сна пробудившись, обменивались молчаливыми взглядами, в которых стояли и ужас, и восторг. И понемногу зашумели их золотые ряды.
– Ну и дела!.. Господи, помилуй…
– Да ты подумай: ведь осторожнее великого государя в делах государских на Руси никого еще не было! И вдруг…
– Ну, слава Тебе, Боже наш, спасена матушка-Русь!.. – всхлипнул голос.
То плакал Берсень. Теперь ему было совершенно все равно, как обернется дело со старым боярством, теперь он думал только о Руси. Уютный дьяк Бородатый боялся только одного: как бы не забыть чего из того, что он только что тут видел и слышал. Вместе с дружком своим дьяком Васильем Мамыровым они вели летопись, и не сохранить великого дня сего для потомства во всех его подробностях было бы грехом великим…
– Ох, как-то еще оно все обернется!.. – вздохнул кто-то. – Как бы не выпала нам неволя еще грузчая той, которую пока несли…
Но сомневающимся не давали говорить.
– Брось!.. Помни деда его!.. – кричали со всех сторон с горящими глазами. – Никто за ним не пошел, а что он на поле-то Куликовом наделал? Только потому и сильны они, что мы боимся их… Хвала великому государю – за такого и голову сложить хоть сейчас можно!..
– Вот это так!.. – кивнул тяжелой головой своей князь Семен, в глазах которого стояли слезы. – Вот когда сказать можно: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему…»
Точно чудом каким из палат великого князя весть о приеме послов татарских мигом разнеслась сперва по Кремлю, по стенам, по торгу на площади, а потом и по всем посадам московским. Какой-то попишка похабный с дрянной бороденкой и редкими зубами, стоявший около Фроловских ворот, насмешливо поглядел вслед скачущим татарам.
– Тщима руками отхождаху [21] , – ернически подмигнул он и плюнул вслед поганым.
И как ни велик был страх перед вековыми угнетателями, над Москвой точно вдруг великий праздник засиял… К вечеру большая толпа москвитян ринулась было громить ордынское подворье, но отряд конных загородил ей путь. Но все же некоторых татар изловили и прикончили…
– Пес с ними!.. – сказал Иван, когда ему донесли об этом. – Пусть только одного оставят, чтобы было кому весть в Орду подать…
Иван втайне сам на себя дивился: хитрый, осторожный, он так дела вести не любил. Но иначе теперь он поступить не мог: в нем вдруг во весь рост встала вся Русь… Он неимоверно вырос, супротивники его опустили головы, и долго в душах бояр, и ему преданных, и ковавших против него крамолы, стояло страшное и восхитительное видение: золотой трон, на ступенях его поруганная басма и белые клочья порванной грамоты, вкруг смятенные послы ханские и золотая толпа державцев государства Московского, а над всем этим в тяжелой золотой одежде, в шапке Мономаха, в бармах страшная фигура великого государя с белым, вдохновенным лицом и палящими глазами…
