– Выходит, скоро мы останемся без сокровищ?
– Не бойтесь, Константин Константинович. – Францев тряхнул седой волной волос. – У нас в запасных сундуках скатерть-самобранка и ковер-самолет. Правда, товарищ Брюханов?
Брюханов хрипло захихикал.
«Всюду им мерещится ЦРУ, – думал, уходя, Костя. – Старые волки! Не волки, а бараны, старые козлы! Самое смешное, если они правы. Что ж тогда правда? Волки они или овцы?»
– Сами они ЦРУ, – шепнула Маняша в прихожей, высунув голову в дверь вслед за Костей.
Итак, Францев не раскололся. Никаких нынешних секретов Оружейки Касаткину он не выдал. Придется идти к Паниной начальнице Вере Константиновне.
Скромная сотрудница будет говорить еще меньше.
Но Касаткин влез в дело по уши.
А других источников информации не наблюдалось.
В последний день июля, воскресный, Вера Константиновна Крутикова была тут как тут. Предупредил ли ее Францев, нет ли – неизвестно. Но Костя пришел, увидел, победил. Его любили все женщины, включая старушек.
Костя остановился у входа в зал. Оружейница сидела у двери на стуле. Седоватые кудряшки, восковое лицо. Губы сложены сердечком и похожи на куриную гузку. Сидит она прямо, ноги поджаты. Блузочка и вязаный самодельный жилет. Костя наклонился к ее уху и сказал:
– Я от Фантомаса.
Вера Константиновна прижала руки к груди и посмотрела взглядом больной козы.
– Костенька!
Вера Константиновна видела Костю впервые. Но покойная няня Паня годами рассказывала Вере про Дом на набережной и его высокопоставленных жильцов. Касаткин-внук был ей известен, еще не родившись. А теперь он к тому же красовался на первой странице
«Культуры в Москве» у Веры Константиновны в служебной комнате.
Вера Константиновна вызвала на стул Ирочку и повела Костю к себе. Она поставила перед ним полосатую кружку с почерневшей от заварки трещинкой, налила чаю.
Было уютно и по-свойски, как во всех маленьких казенных помещениях. Учрежденческий столик боком к высокому окну, на окне столетники, за окном бесконечная желтая стена и одинокая старенькая черная «Волга».
Получилась чайная болтовня, но Костя не расстроился. Он так и знал. Ненужного должно быть много.
Крутикова, словно подчиняясь местной дисциплине, хвалилась не хуже Францева.
«Кремль их, что ли, дисциплинирует?» – мысленно удивился Костя.
Вера вообще оказалась словоохотлива.
– Бедная Панечка, – сокрушалась она, – молодчина была, умела держать язык за зубами, а ведь как любила посплетничать. Иришкины хахали названивают, а сниму я трубку – молчат. Я ему: что вы молчите и дышите? Вам Ирочку? Гудки. Духота у нас и влажность. И тут вдруг премия, ни с того ни с сего и, как назло, перед этим ужасным делом. – Вера опустила глаза и покраснела.
– А что за народ к вам ходит? – спросил Костя. – Не слишком, наверно, культурный?
– Нет-нет, очень культурный, культура высочайшая. Но стоило Касаткину заикнуться об «этом ужасном деле», лицо Крутиковой окаменело.
– В семье, Костенька, не без урода. Не будем об этом.
– А раньше крали?
– Что ты, детка. Да кому и красть у самих себя? Мы же хозяева.
Вера выставила губы трубочкой и втянула в себя чуток чаю.
– А ваш Францев, – объявил Костя, – сказал мне, что Анатолий Васильевич тоже хозяйничал.
Костя намеками на двух начальников хотел показать, что много знает и достоин доверия.
– А знаете, – заговорщицки поведал он, – у нас в доме рассказывают про Розенелыпу. Она жила от меня через подъезд. Луначарский подарил ей диадему из алмазного фонда. Розенель носила ее и получила кличку «ненаглядное пособие Наркомпроса».
Но Вера Константиновна равнодушно пила чай, отставив мизинец. На последнем Костином замечании она только засмеялась, не растянув, а еще больше сузив куриную гузку.
– Хю-хю-хю! Хю-хю-хю!
Мол, смеюсь между нами. А спросить не спрошу. Сама всё знаю. И плевать, мол, мне на твой детский лепет. Мы и не такое слыхали.
А за козыряние Францевым Вера Константиновна наказала Касаткина.
– Мне надо работать, Костенька, – объявила она, не допив чай. – Пойдемте. Заодно покажу вам Гришу.
На этом доверительные разговоры закончились.
Крутикова и Костя пошли в мастерские, в подклеты собора Двенадцати апостолов.
Солнце на площади сияло застарело спокойно, расслабляло. Вера Константиновна сощурилась на яркий свет и невольно растянула куриную гузку. Теперь этот рот мог выговорить букву «и».
– Гриша – расстрига, – смягчившись, сказала Вера Константиновна.
– Гриша Отрепьев? – послушно пошутил Костя.
– Хи-хи-хи. Исаев, иконописец. Бывший дьякон. Образованный человек. Причастился с католиками, и патриархия его отлучила.
– Не может быть.
– Вы думаете? Но нет, он не должен обманывать. Он говорит, что очень обиделся. Он очень разносторонний человек. Он ушел к нам в подвалы.
Подвалы оказались всем подвалам подвалы. Бесконечное помещение до сводов завалено было коробочным картоном, фанерой и тряпками. Эти покрова, видимо, маскировали ту самую скатерть-самобранку.
У арочного выступа, напоминавшего слоновью ногу, между ногой и стеной за длинным пристенным столом сидел благообразный человек с черными волосами, дьяконски стянутыми в хвостик.
