Кремлёвские мастера полностью

Когда они вошли внутрь, Ермолина поразил простор огромного зала. Сводчатый потолок его опирался всего на один столб, стоявший в центре. Старик каменщик весь как-то распрямился, зашагал бодрее и будто даже стал выше ростом.

— Хитро это немцы придумали, — приговаривал он, хлопая сухонькой лодошкой по массивному столбу. — Только нет у них доброты настоящей. Глянь-ка на своды, на грани столба, какие они все жесткие, острые, угловатые. Не по-нашему все это. Русский человек сделал бы все широко, плавно. Не своды, а песню привольную вывел бы. Ты внимательно присматривай все. Учись…

Василий Дмитриевич все внимательно оглядывал, запоминал. Не упустил он и того, что вся палата снаружи была одета белым камнем, тесанным с одной стороны на грани.

Старика новгородца Ермолин припомнил уже по дороге в Троицкий монастырь. По-своему, по-русски построит он трапезную в обители. Нарядную, просторную, светлую. Не просто трапезную, а парадные хоромы для приема знатных гостей. Такие хоромы, чтобы, увидав их, гости еще больше прониклись бы славой и могуществом обители.

Монастырь уважали еще со времен его основателя Сергия Радонежского. Властный, честолюбивый монах, наделенный умом философа и государственного деятеля, стал ярым проповедником объединения всех русских княжеств. К нему за благословением приезжал Дмитрий Донской, прежде чем двинуть полки на Куликово поле. В монастырь для переговоров приезжали враждующие князья. Здесь крестили своих детей, будущих владетелей наследных земель.

Уважали и почитали монастырь еще и за то, что стараниями своего основателя Сергия Радонежского стал он крупнейшим культурным и просветительским центром всей России. Именно отсюда вышли знаменитые писатели и проповедники конца XIV — начала XV века; люди, которые в далеких от Москвы краях основывали новые монастыри — центры будущей культуры и освоения диких земель. Соловецкий монастырь, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Савво-Сторожевский под Звенигородом, Киржачский, Николо-Песпошский и многие другие — все они «дочерние обители» Троице-Сергиева. И вполне естественно, что приезды именитых людей не были такой уж редкостью для монахов Троицкой обители…

За воспоминаниями и раздумьями незаметно пролетела долгая дорога. Только на третьи сутки наконец-то добрался Ермолин до монастыря.

Едва успев отдохнуть с дороги, Василий Дмитриевич стал договариваться, сколько подвод монастырю наряжать для возки камня. Обсуждали, подсчитывали, прикидывали до вечера, пока окончательно договорились. А на следующий день, чуть рассвело, пошли еще раз взглянуть на место будущей трапезной — на холме против каменного Троицкого собора.

Апрельское утро выдалось ясное, солнечное, без единой тучки на небе. И Ермолин усмотрел в этом счастливое предзнаменование.

В открытые монастырские ворота вползал небольшой обоз. На кухню везли съестные припасы и сухие березовые дрова. Мужики из ближней деревни засыпали лужи на тропке вдоль дубовой крепостной стены. На паперти собора — единственного каменного строения — надрывно вскрикивали кликуши и юродивые. Монастырь жил своей повседневной, будничной жизнью, и всем было невдомек, что сейчас какой-то приезжий собирается начать новую страницу в летописи обители.

Еще по склонам холма бежали бойкие ручьи, а мужики, согнанные из монастырских деревень, уже начали рыть канавы под фундамент будущего здания. Наблюдать за работой Ермолин упросил монаха Амвросия.

По годам монах был лет на пятнадцать-восемнадцать моложе Ермолина. Но эта разница в летах не мешала Василию Дмитриевичу относиться к нему, как к другу, как к равному.

Родилось это уважение лет десять назад, когда Василий Дмитриевич впервые увидал небольшую иконку, резанную из твердого самшита, в окладе из тончайших золотых нитей, закрученных в сложном узоре. Взглянув на нее, Ермолин сразу же отметил великое мастерство и хороший вкус незнакомого художника. Ему назвали имя мастера: монах Амвросий из Троицкой обители. А когда много лет спустя знакомство состоялось и пришли частые встречи с долгими ночными разговорами, имя Амвросия, как талантливого резчика и ювелира, уже хорошо было известно и в Москве и в Твери.

Слава не вскружила голову монаху-художнику, и он по-прежнему большей частью молча выслушивал Ермолина. Лишь иногда, при разговоре о библиотеке Василия Дмитриевича, Амвросий тихим голосом упрекал его:

— Помни, Василий, единая вера сильнее всего на свете. Человек без веры что воин без щита, Потому к князь без православной церкви бессилен в делах своих. Власть духовная пуще власти светской. Не забывай сие никогда…

Сейчас же, пока Василий Дмитриевич съездит во Владимир и наладит там работу, Амвросий обещал присмотреть за тем, как кладут фундамент.

Из Владимира Василий Дмитриевич вернулся осунувшимся и почерневшим. Только ввалившиеся глаза блестели радостно. Все получалось как нельзя лучше.