Кремлёвские мастера полностью

От этого детского воспоминания к Ермолину вдруг пришло чувство радости и ясного понимания, чем он должен сейчас заняться. Ускорив шаг, проулками заспешил к Ивановской площади, а оттуда уже вниз, под гору, к своему дому…

А еще через неделю-полторы началась у Василия Дмитриевича новая, полная хлопот жизнь. Надобно было договориться с хозяевами барж, на которых за сорок верст вверх по течению привезут камень; встретиться, отобрать и нанять лучших каменщиков; закупить чистую, без примесей известь. А в остальные свободные часы подготовить мерные инструменты и прочные, сбитые из тонких брусьев лекала.

Домашние шептались по углам, сокрушенно покачивая головами: «Видать, сам-то решил покончить с торговлей. От наследственного дела отказывается. Добром такое не кончится».

Порой тот шепоток долетал и до Василия Дмитриевича. Сперва разозлился, а потом и думать об этом перестал. Разве объяснишь понятными словами великую радость творчества, когда в постоянных раздумьях, сомнениях, мучительных поисках вдруг неожиданно открывается новое, никому не известное, что останется потом в памяти людей. Вот только нетерпение великого князя, присылавшего через день посыльных к Ермолину, мешало Василию Дмитриевичу сосредоточиться на своих замыслах так, как ему хотелось.

Наконец наступил жданный день 2 мая 1462 года. На рассвете прошел теплый дождь. И от этого еще зеленее стала трава вокруг и молодая листва на деревьях. Ермолину так и запомнился этот день — изумрудно-зеленым. После обедни приступили к перестройке главных кремлевских ворот — Фроловских и к закладке при них церкви святого Афанасия.

День выбрали не случайно. Ровно год назад покойный великий князь Василий Темный назначил главой всей русской церкви митрополита Феодосия. Именно сам назначил. А ведь до этого приходилось каждый раз просить разрешения на подобное избрание у византийского патриарха, да еще в придачу слать в Константинополь богатые подношения. В честь такого важного и знаменательного для всей Руси события при главных воротах Московского Кремля и заложил Ермолин новую церковь.

Старую Фроловскую башню предстояло полностью перестроить. Заново надо было рассчитать и соорудить надежные каменные платформы для тяжелых крепостных пушек на всех трех ее этажах. По замыслу великого князя пушки Фроловской башни должны были надежно прикрывать все подходы к Кремлю со стороны Торговой (Красной) площади.

Начиная стройку, Василий Дмитриевич видел в своих мечтах Фроловские ворота еще более торжественными и нарядными, чем знаменитые на всю Россию главные ворота Владимира — Золотые. Для этого замыслил Ермолин украсить со временем въезд в Кремль огромными скульптурами из белого камня: изображением Георгия на коне со стороны Красной площади и фигурой отважного воина Дмитрия со стороны Кремля в честь победы князя Дмитрия Донского над татарами.

Правда, о своих планах Василий Дмитриевич особенно не распространялся. Великий князь слушать ни о чем не хотел, пока не начнется перестройка стен. Зато нередко требовал князь подробного и точного отчета о расходах на стройку. Будто не доверял Ермолину, будто боялся, что утаит тот лишний рубль.

Бежали дни. Пока перекладывали фундамент башни и возводили стены толще прежних, наступил июнь. В середине месяца началась перестройка кремлевской стены от Боровицких ворот вниз к Москве-реке, к угловой Свибловой башне. Так повелел великий князь.

В обоих концах Кремля, на кладке стены и на перестройке башни, работа шла с величайшей поспешностью. Трудовой день начинался с восходом солнца, а заканчивался, когда уже смеркалось. Людей Василий Дмитриевич не жалел, но и сам целый день проводил на ногах, присматривая за всем, исправляя на ходу замеченные просчеты.

К 27 июня церковь при Фроловской башне была готова. Сам митрополит освятил ее. На торжественном молебне присутствовал великий князь.

Вечером в доме Ермолина пировали самые близкие друзья.

Стол ломился от всякой снеди. Из больших мис с янтарной ухой валил пар, а на блюдах вокруг лежали осетры двухпудовые, стерлядь волжская, утки и гуси жареные, бока бараньи с кашей, икра паюсная, огурцы соленые, яблоки моченые, оладьи с медом, кисели, морошка и клюква, в меду варенные. А в больших жбанах пенились пиво и хмельные меды.

В слюдяных окошках блестками горело закатное солнце и рассыпалось искрами на серебряных блюдах, на золоченых ковшах и чарах.

— Кушайте, други, — потчевал Василий Дмитриевич собравшихся, — не обессудьте, по простоте мы живем, без хитростей. Чем богаты, тем и рады…

С шутками, с прибаутками гости опрокидывали в себя чарки с густым, как кровь, заморским вином.

— Ай да хозяйка у тебя, Василий, уха сладка, варево гладко, а сама-то будто ягода…

В тот вечер Василий Дмитриевич пил меньше обычного и потому не хмелел, оставаясь все таким же, каким был рано утром на освящении церкви, — серьезным и чуть озабоченным, но с удивительным ощущением радостной легкости внутри. А когда порядком огрузневшие гости, пошатываясь, разошлись по домам, Василий Дмитриевич вышел в сад.