Ответить-то я, конечно, отвечу, только вот ведь и мой вопрос интересен, правда? И в самом деле скольких людей, которых расстреляли из-за его старательной работы и желания жить в самом центре Москвы, привозили ко мне, а? Во скольких его делишках именно моими руками была поставлена точка?
– Нестеренко, ну что ты вылупился? Я повторяю, откуда тебе известно, что некоторых осужденных хоронили на Калитниковском кладбище, а не привозили на кремацию?!
Ну что ж – раз уж ему так не терпится – у Петра Ильича всегда найдется ответ!
– Референт Московского совета Эммануил Абрамович Цейтлин приблизительно в 1932 году рассказал мне, что труп его расстрелянного родственника при помощи могильщиков Калитниковского кладбища был обнаружен семьей…
– Как это они его обнаружили?!
– Вот и у меня такой же вопрос возник! Ну уж точно не стол вертанули…
– Нестеренко, как они обнаружили захоронение?!
– Встретившись как-то с Головым, я спросил его, как это так получилось, что труп расстрелянного оказался похороненным на Калитниковском кладбище, и родные имели возможность оформить могилу…
– И что он на это ответил?
– Голов ответил мне, что такие факты действительно имели место быть, однако к периоду, в который случился наш разговор, они уже были устранены…
– А почему вы вообще говорили об этом с Головым?
– В период с 1932 по 1935 год, как вы знаете, я ведал всеми кладбищами Москвы. Однажды я сказал Голову, что в связи с тем, что трупы расстрелянных преступников незаконно закапываются на Калитниковском кладбище, может произойти казус, когда могильщики, копая яму для «нормального» погребения, обнаружат вдруг сюрприз в виде трупов расстрелянных…
– И как на это отреагировал Голов?
– Голов фыркнул, что меня это не касается.
– Понятно. Тебе еще известны случаи, когда родственники расстрелянных обнаруживали трупы и устанавливали могилу?
– Со слов Голова, таких случаев было всего несколько, но конкретно больше ничего показать не могу.
– Уверен?
– Как пить дать.
– Были ли случаи, когда прах расстрелянных уходил на сторону?
– Прах?
– Да, Нестеренко, прах!
– Во-первых, иногда прах забирали на удобрения в поля…
– Зачем?
– Это вы у Вавилова спросите…
– Я же сказал тебе – хватит острить!
– Во-вторых, зимой в целях экономии песка, которого, надо отметить, на кладбище поставляли чрезвычайно мало, я посыпал дорожку от крематория до ямы, но только в нескольких местах, чтобы не поскользнуться. Так или иначе, масса, так сказать, утерянного или изъятого праха всегда оказывалась совершенно незначительной, так как четкого указания, куда и сколько я должен был ссыпать, у меня никогда не было.
– Ясно. Значит, я правильно понимаю, что привезенные Головым и Блохиным трупы ты всегда кремировал по ночам?
– Конечно, а когда же еще?! Днем ведь у меня была основная работа…
– А спал-то ты когда?
– Обыкновенно я спал с пяти до десяти часов утра, к тому же, если позволяла ситуация, любил на полчасика провалиться и в сон дневной – днем, если вы замечали, гражданин начальник, самые интересные видения обыкновенно случаются. Знаете, однажды…
– Нестеренко, мне тут не нужно твоих снов!
– Отчего же?
– Меня интересует твоя профессиональная деятельность, а не сны!
– Профессиональная?
– Да! Вот, например, сколько ты кремируешь за день?
– За день сложно сказать…
– Напрягись!
– Официальных или ночных?
– Сперва официальных…
– Проще посмотреть по годам… В 31-м, помню, я кремировал что-то около 8300 человек, в 32-м – чуть более 9000. Далее эта цифра оставалась примерно на этом же уровне. Получается – в среднем двадцать человек в сутки, но это, повторюсь, без ночной работы…
Бог тефры. Все вулканы мира, милая, завидовали количеству пепла, которое я ежедневно производил. Мой подвал на Донском кладбище был настоящим царством Аида. Сын Реи и Кроноса, брат Зевса, я был тем, чье имя старались не произносить. И все же, милая, я был не Танатос – я был не смерть. Скорее Аид – Аид, правящий царством, которого не желал. Зевсу – мир людей и мир неба, Посейдону – мир морской, а мне все кладбища Москвы и первый крематорий – место, которое даже у богов вызывало отвращение…
– Так, а что в другие года?
– Говорю же, в другие года примерно на этом же уровне, меньше только в 1938-м…
– А что произошло в 38-м?
– Печь не выдержала…
– В смысле?
– После 37-го у нас, если так можно выразиться, начались проблемы с поддержанием постоянной температуры репрессий – человек может вытерпеть многое, а вот техника иногда нет. На год мы оставили только утренние кремации, а по ночам Блохин возил трупы на полигоны.
– Ясно. Теперь продолжай показывать относительно дневной работы…
– Работа, надо сказать, была самая обыкновенная: семьдесят процентов поступающих были мертворожденные младенцы и бесхозы, впрочем, случались и интересные дни. Вы вот, например, знаете, гражданин начальник, что именно я кремировал Маяковского?
– Знаю, Нестеренко, знаю…
