Разглядывая покрасневшего следователя, я думаю теперь, что настоящая и истинная власть проявляется не в пытке и не в унижении другого, — единственное и точное проявление власти случается лишь в тот момент, когда, стоя над трупом, ты можешь сказать ему: «Я знаю, как ты умер, старик». Мы властны лишь над теми, кого пережили, и мы бессильны перед теми, кто переживет нас.
— Я сказал, не трясись, а начинай показывать относительно работы на немцев!
— Как скажете, гражданин начальник…
— Показывай!
— Я на немцев никогда не работал…
— Ты же сам говоришь, что остался в городе!
— Всё так, я остался в городе, но лежал в госпитале до занятия его немецкими оккупационными войсками, а затем лечился уже амбулаторным способом…
— В качестве кого ты служил в немецкой оккупационной армии после выздоровления?
— В немецкой оккупационной армии в городе Харькове в 1918 году я не служил, так как считался больным и проходил курс лечения в течение двух недель…
— А потом?
— А потом в конце февраля 1918 года или в начале марта — теперь уже точно не вспомню — вместе с эшелоном солдат (состоящим преимущественно из австрийцев) я направился в город Киев, откуда имел намерение проехать в город Николаев к родителям…
— И что же? Поехал?
— Нет. Уехать в Николаев у меня не получилось, и я остался в Киеве, где поступил на работу в авиационный военный парк на должность помощника командира…
— Какое правительство было в городе Киеве, когда ты туда приехал?
— Украинская рада…
— Значит, ты стал работать на Украинскую раду?!
— Да…
— Почему?
— Хотел летать…
— Летать, говоришь?
— Да. Вся моя жизнь, все сознательные поступки были подчинены одному только желанию летать, гражданин начальник…
— И ради желания этого ты был готов предавать, верно?!
— Нет. Никогда и никого не предавал и даже наоборот…
— Наоборот?! Сейчас проверим! Подвергся ли ты каким-либо репрессиям со стороны властей немецких оккупационных войск и правительства Украинской рады?
— Нет, никаким репрессиям я не подвергался…
— Почему?!
— Думаю, потому, что это происходило в скотское время, когда солдата не брали в плен, и, если только немедленно не расстреливали, тотчас предлагали перешить погоны. Я не подвергся репрессиям, потому что каждый специалист, особенно столь редкий, был на отдельном счету…
— Каждый безвольный специалист!
— Это вопрос дискуссионный, гражданин начальник. Я могу попросить у вас закурить?
— А отчего же не попросить, раз ты у нас такой шелковый вдруг стал, попроси!
— Прошу…
— По всей форме попроси, гнида!
— Гражданин начальник, я, Нестеренко Петр Ильич, прошу у вас закурить…
— Что, успокоиться хочешь?
— Скучаю по пеплу…
— Ты смотри-ка, а! Все-таки хочешь убедить меня, что не трус, да? По морде получил и опять шутишь?
— Не трус, да…
— А тогда на вот тебе, бери!
Остатки злобы. Закипающую агрессию просто так не побороть. Ударив один раз, Перепелица не выдерживает и повторяет аттракцион.
— На, сука! На!
На этот раз он попадает в переносицу и в висок. Удары его по-прежнему увесистые и точные. Перепелица расстегивает засаленный ворот и, встав из-за стола, вновь возвышается над мной:
— Так что ты делал в Киеве, гнида?
— В Киеве я проживал до занятия его Петлюрой, то есть до июня-месяца, но это не точно, — пытаясь сосредоточиться, сплевывая кровь, отвечаю я.
— Чего ты тут разлегся? Вставай!
— Слушаюсь, гражданин начальник…
— И кровь утри!
— Секунду…
Пока я пытаюсь встать, Перепелица не смотрит на меня. В этот момент следователь вспоминает об одной из своих непосредственных обязанностей. Перепелица подходит к стулу, с которого только что сбил меня, и начинает внимательно осматривать его. Такая работа. Перед каждым новым допросом следователю надлежит тщательно изучать мебель во избежание обмена информацией между заключенными. Выходит — забыл! Подобно скрипичному мастеру, который сосредоточенно просматривает каждый сантиметр деревянной поверхности, Перепелица ищет на стуле зарубки или хлебные мякиши. Если я умру здесь и сейчас, следователю ничего не будет, однако, если вдруг выяснится, что кто-то из арестантов сумел оставить послание, быть беде! Вот и ответ. В действительности Перепелица ненавидит меня уже за то, что каждый день ему приходится осматривать стулья, в то время как еще несколько лет назад он был вынужден засовывать руки по самые локти в парашу, ведь даже там, по мнению советской власти, поганая контра могла оставлять тайные сообщения. Перепелица до сих пор помнит тот запах и ненавидит всякого человека, из-за которого когда-то ему приходилось закатывать рукава.