Ивард чувствовал это только благодаря своему новому обонянию – Омилов ничего не выказывал открыто и вполголоса беседовал с Мандерианом, который стоял спокойно, спрятав руки в свои широкие рукава.
Голубой огонь келлийского Архона внезапно ожил внутри, связав Иварда с Портусом-Дартинусом-Атосом:
Вийя молча стояла тут же вместе с эйя, но на Иварда не смотрела. Казалось, что ее взгляд обращен внутрь. Ивард чуял ее напряжение – как будто она старалась удержать почти непосильную тяжесть, а эйя излучали непонятную, сфокусированную в тугой пучок эмоцию. Что же будет, когда они по-настоящему соприкоснутся с той урианской штукой внутри?
Он посмотрел вдоль оси вращения, надеясь увидеть пузырь нуллера, своего друга и наставника. Где же Тате Кага? Паника скрутила желудок узлом. Ивард не хотел участвовать в эксперименте Омилова без Тате Каги.
Транстуб зашипел, и вышли келли с Верховной Фанессой. Ивард мельком заметил широкую улыбку на лице Элоатри и ринулся вперед, приветственно ухая, а келли отвечали ему хором. Мандериан тоже подошел поздороваться с ними.
– Ну, раз мы все собрались, пойдемте, пока нас что-нибудь не задержало, – сказал Омилов и повернулся к двум часовым-десантникам у входа в Колпак.
Ивард, чьи руки переплелись с шейными отростками келли, беспомощно взглянул на Верховную Фанессу, и она сделала легкий жест, сказавший без слов: «Ты должен сам это уладить».
– Гностор, – начал Ивард, но внезапный раскат грома заглушил его слова, и пузырь Тате Каги возник прямо за дипластовым окном, выходящим в онейл. Десантники вскинули бластеры, но тут же успокоились, а нуллер вел свой пузырь в люк, головой вверх, как ни странно.
– Хо, Яичко! Готов ты потерять себя, чтобы найти это? – Нуллер перевернулся вверх ногами и подлетел к Элоатри, слегка приподнявшей брови от его слов. – А вы, никак, думали, нумен, что у вас монополия на эту идею?
– Нет, Тате Кага, не думала, – рассмеялась она, а Мандериан улыбнулся, с откровенным интересом разглядывая нуллера. – Напротив, если двое или больше...
Их прервал Омилов.
– Прошу прощения, Профет, – сказал он с коротким поклоном и обратился к Иварду и Верховной Фанессе. – Нам действительно пора.
Тате Кага с Элоатри посмотрели на мальчика, а гностор нахмурился.
– Ивард?
– Я хочу, чтобы Тате Кага тоже пошел, – выпалил тот. – Он научил меня разным полезным вещам.
Омилов с досадой развел руками.
– Цирк, да и только, – сказал он Элоатри. – Может, нам еще и китари пригласить – пусть поиграют!
– Он должен пойти, – сказал Ивард, красный от смущения. Он контролировал себя, но невольно стушевался, когда гностор повернулся к нему, усталый, напряженный и нетерпеливый.
– Довольно, молодой человек. Ты уже нарушил правила безопасности, не усугубляй же своей вины. Сожалею, что Ивард побеспокоил вас понапрасну, Профет, но для вас в этом эксперименте, право же, места нет. Он не должен был ничего говорить вам. – И гностор зашагал ко входу.
– Нет, – сорвавшимся голосом сказал Ивард. Несмотря на умение управлять своим телом, полученным от келлийской ленты, его бросало то в жар, то в холод. – Без Тате Каги я не пойду.
Омилов в недоумении обернулся.
– Вы не знаете, какой я теперь стал, – с отчаянием продолжал Ивард. Он почуял, как нетерпение гностора перешло в гнев, а позади маячила непонятная тупая боль. – Не знаете, как я думаю, как слышу Вийю, эйя и келли и как это все получается. Как же вы можете решать, нужен нам Тате Кага или нет? Я говорю, что он нужен. И он пойдет с нами – или я не пойду.
Казалось, гнев Омилова вот-вот-хлынет наружу – у Иварда даже колени ослабли. Но Элоатри выступила вперед и взяла гностора за локоть, сказав:
– Нельзя принуждать мальчика.
Эйя, словно поддерживая ее, тихо защебетали.
Гностор приподнял руки в знак капитуляции.
– Прекрасно. Пусть так, лишь бы не терять времени. – И он прошел мимо часовых в Колпак, введя за собой остальных.
Не нужно было особой проницательности, чтобы увидеть, как раздражен Эренарх Брендон лит-Аркад.
Ваннис Сефи-Картано, много лет бывшая его невесткой и здесь, на Аресе, ставшая его любовницей, понимала, что он вне себя.
Усталая и взвинченная сама после долгой ночи, проведенной в раздумьях над утонченной иронией своего положения, Ваннис решила наконец как-то совместить честолюбие с влечением сердца.
