«…Как-то в Москве прихожу к нему, спрашивает:
— Обедали?
— Да.
— Не сочиняете?
— Свидетели есть — обедал в кремлевской столовой.
— Я слышал — скверно готовят там?
— Не скверно, а могли бы лучше!
Он тотчас же допросил: почему плохо, может ли быть лучше? И начал сердито ворчать: «Что же они там, умелого повара не могут найти… Я знаю, что продуктов мало и плохи они — тут нужен искусный повар». И процитировал рассуждения какого-то гигиениста о роли вкусных приправ в процессе питания и пищеварения.
Я спросил:
— Как же это вы успеваете думать о таких вещах?
Он тоже спросил:
— О рациональном питании?
И тоном своих слов дал мне понять, что мой вопрос неуместен».
Да, для Ленина не было неуместных вопросов, когда речь шла о здоровье тех, кто трудится. Он успевал думать обо всем…
Уходя, Владимир Ильич сказал главному повару:
— Вы и других обучайте, делитесь своим уменьем!
— А тут все мои ученики, — не без гордости ответил повар.
По дороге в библиотеку Ленин говорил спутникам:
— Если к делу прикладываются руки, а к рукам еще и ум — всегда можно ожидать дельного результата.
В библиотеке он молча, как-то особенно бережно перебирал книги — вечные спутники его жизни.
Книг было много, в комнатах лежали еще неразобранные пачки.
— Интересно, какие книги больше спрашивают?
— Пушкина, Гоголя, Льва Толстого, Тургенева, Чехова, Горького, — отвечает библиотекарша.
Владимир Ильич доволен. Особенно понравилось ему, что в домах отдыха постоянно устраиваются громкие читки: есть люди, еще непривычные к книге, есть и просто не умеющие читать.
После библиотеки пошли к лодочной станции. Жара начинала спадать, с Невы потянуло прохладой. Всегда серо-свинцовая, она точно повеселела, отражая безупречную голубизну неба.
Десятки лодок скользили по ней. Расправив легкие паруса, медленно уплывали в залив яхты.
Владимир Ильич присел на прогретые солнцем сходни. Спутники расположились здесь же. Почти неслышно плескалась вода у берега, поскрипывала пристань.
Но, конечно, не мог Владимир Ильич так долго оставаться неузнанным. К пристани потянулся народ.
Еще здравствуют поныне несколько человек, которые отдыхали тогда на Каменном острове. Память их до мелочей сохранила эту неожиданную радостную встречу.
«Видно было, — вспоминают они, — что Ленин ничуть не огорчился тем, что его «открыли».
Сразу же завязался доверительный, дружеский, откровенный разговор. Говорили о войне с Польшей, о Коминтерне и о сапогах, которые частенько «просят каши», а новые добыть нелегко.
Какой-то парень сказал, что нигде нынче не достать гармони или баяна, а ведь и это нужный предмет.
Владимир Ильич улыбнулся, ответил, что, конечно, нужный. Вот поубавится работы у тульских оружейников, Тула будет делать прославленные свои «тальянки» и самовары; Вязьма — пряники; Иваново-Вознесенск — ткать больше ситца и миткаля. И уже недалеко то время, когда русские города вернут себе былую мирную славу.
Ленин не только отвечал на вопросы, но и сам о многом спрашивал. И все сошлись на том, что как ни тяжела еще жизнь, а ясно видно движение вперед, к лучшему. Взять хотя бы эти дома, в которых отдыхает сейчас почти что тысяча рабочих и работниц.
А потом все пошли провожать Ленина к машине. Владимир Ильич с сожалением посмотрел на часы. По распорядку дня — время ехать на Марсово поле, где соберутся делегаты конгресса, чтобы почтить память погибших и возложить венок на могилы павших бойцов.
С Каменного острова машина идет по главной магистрали Петроградской стороны — Каменноостровскому, ныне Кировскому, проспекту. После Октября у него появилось новое имя, придуманное поэтами: улица Красных Зорь. А вокруг, куда ни кинешь взгляд, — знакомые дома, знакомые улицы, очень близко знакомые.
И наверное, первый раз за весь этот напряженный, до краев наполненный день Владимир Ильич отдает несколько минут только себе — себе и Марии Ильиничне, которая сидит рядом.
Он просит шофера проехать по Широкой улице. Она близко, чуть в сторону от прямого пути.
Машина довозит своих пассажиров до угла Широкой и Газовой, где высится дом необыкновенного вида, и останавливается возле него.
Две стены этого затейливого дома поставлены под острым углом и образуют как бы нос огромного океанского парохода. Балкончики-шлюпки довершают сходство. Дом так и называют: пароход.
