В то время у меня обдумывалась книга. Это должен был быть памфлет. Тема родилась из обстановки. В качестве художника намечен был Лев Канторович.
Когда книга явилась на свет, она выглядела несколько необычно. Она вышла под двумя фамилиями рядом, хотя один из авторов был автором текста, а другой — автором рисунков. Надо объяснить, почему так было сделано.
Первоначально было задумано, как обычно бывает: автор напишет книгу, художник сделает к ней иллюстрации. Издательство «Молодая гвардия» одобрило план книги и взялось ее издать.
Началась работа, и тут выяснилось чрезвычайно интересное и неожиданное обстоятельство. Уже с первых разговоров стало ясно, что так, как чаще всего бывает, то есть что художник возьмет готовую рукопись и будет делать к ней иллюстрации, — со Львом Канторовичем не получится. Он хотел приступить к работе сразу, он стал вытягивать из меня планы главы, будущее содержание книги, стал показывать эскизы и почти готовые рисунки. Они толкали, развивали, обогащали тему. Выяснилось, что ни способ изготовления рисунков, ни сам их тип не укладывались в понятие иллюстрации. Само это слово вызывало у него активную неприязнь. Свои рисунки он всегда называл «картинками».
Мы поняли, что нам не следует работать по отдельности. Его «картинки» вторгались, дополняли содержание книги, он был не иллюстратором, а соавтором. И это определило другой тип книги, чем было ранее задумано, ибо рисунки Льва Канторовича весили столько же, сколько и текст.
У нас появилась база, рабочее место в Кавголове, точнее, оно было уже обжито Львом Канторовичем — этот кусок русской Швейцарии. Мы не стали делить нашу возможную будущую славу, выяснять, кто главнее будет — автор или художник. Ничто не тревожило авторское самолюбие. Вероятно, на таком принципе работают поэт и композитор. Мы вместе обсуждали каждую главу текста, каждый рисунок, разрабатывали темы рисунков и очень много спорили — хладнокровие Канторовича действовало тут как предохранительный клапан.
Было начало марта тридцатого года, марта льдистого, сырого, солнечного, с крепким морозцем и ранним солнцем. Голубые снежные кавголовские просторы. Там у Канторовича был и спортинвентарь — лыжи, набор мазей, лыжные ботинки, крепления и т. п.
И тут открылся секрет вечного загара. Стало немного страшно, когда на зимнем пейзаже он, точно готовясь идти на пляж, в трусах, крепко натерся снегом, стал на лыжи и покатил, прокладывая хрустящую лыжню. Нет ничего дороже зимнего загара. Конечно, он втянул в эти прогулки и своего соавтора.
На базе было две клетушки. В одну он уходил, иногда надолго. Вот когда я понял, что работа — организованное вдохновение. Он портил много бумаги, когда «пахал» на больших листах, иногда опускал их на пол или прикреплял к стене и, сощурясь, смотрел издалека, с невероятным упорством десятки раз переделывая. Работа — крепкое слово.
Канторович никогда не произносил слово «творчество», оно казалось ему высокопарным. Работал спокойно: вдруг без раздражения укладывал лист под стол — не получилось — и на стол укладывался чистый лист. Так под столом накапливалась груда забракованных листов.
Осваивая огромный материал, он прочел все, что было у автора текста, добывал необходимые ему материалы, вырезки из газет, журналов, добывал где-то кинокадры.
Канторович создал галерею сатирических портретов, героями которых были редко еще появлявшиеся в его искусстве фигуры. Это была графическая публицистика, выполненная в резкой, острой, лаконичной манере, заряженная прочной ненавистью к зарождавшемуся фашизму. С того времени, когда делались эти картинки, прошло четыре десятилетия, и можно с уверенностью утверждать, что они выдержали испытание временем. И по манере, и по содержанию. Эти рисунки юного художника нисколько не проигрывают в соседстве с более поздними и зрелыми работами, свидетельствуя о том, как сильно и смело начинал он свой путь. Даже не самые удачные из них говорят о незаурядном даровании, умном, резком, — о самой личности художника.
«Будет война» вышла в 1931 году и была хорошо по тем временам издана. Слава не обошла нас. Правда, это была дурная слава.
Вышла книга во времена своеобразные, жестковатые. Тогда не принято было снаряжать молодых авторов «в добрый путь». И нас не обласкали после появления нашего труда в свет. В те времена РАПП устанавливал критерии — жизни ему оставалось год до известного постановления Центрального Комитета, но тогда он еще был в силе. Вульгаризаторы — часто не очень грамотные люди — выдвигали почин «призыв ударников в литературу», лозунг «одемьянивания» поэзии, против которого публично протестовал сам Демьян Бедный. Один из таких деятелей установил, что «фагот в нижнем регистре звучит мистически. Это буржуазный каданс». Другой, разбирая на страницах журнала «Резец» стихи начинающего поэта Зернова, написал, что «слабость классовой направленности сближает Зернова с Николаем Тихоновым».
