Неведомый нам дядя сочинил эти озорные строки, но фамилию мы его запомнили: отзвуки каких-то горячих, гневных споров в учительских, в наробразах, в библиотеках доходили до наших весьма юных ушей. Однажды в центральной детской читальне на Стремянной улице было устроено нечто вроде судилища. Посреди зала стояла тумбочка. На тумбочке (скамья подсудимых) лежала среднего формата книжка с ухмыляющимся зобастым крокодилом на обложке. Высокая, костлявая дама с малиновым румянцем на скулах, в старорежимном пенсне на черном шнурке, бросая косые взгляды на обложку, говорила вздрагивающим голосом:
— «Волки Ванюше пекут пироги, кролики чистят ему сапоги»! — В голосе ее звучал неподдельный ужас. — Нет уж, подальше от таких, мягко говоря, сказочек, от сумасшедшей ерунды, которой малоуважаемые граждане хотят начинить детские головы!
Мы слушали ее с тоскливым недоумением. Нам категорически непонятны были ее жар и пыл. От какой напасти собиралась она защищать наши детские головы?!
Впрочем, усилия костлявой дамы в пенсне оказались тщетными, и с той поры — точно по традиции — каждое подраставшее поколение сначала на слух, а потом на глаз запоминало неистребимые строчки. А мы, старшеклассники, читали уже другие книжки. Как-то, раскапывая курган старых книг на прилавке букиниста, я извлек оттуда томик, отпечатанный на желтой оберточной бумаге: «Уитмэн». Перевод и вступительная статья Корнея Чуковского. Издательство «Всемирная литература».
Статья была большая, чуть ли не в половину книги, и это обстоятельство сразу уменьшило интерес к ней. Следует признать, что юные читатели, в основном, не любят предисловий, вступительных статей и т. п. — особенно длинных. Я рассеянно перелистал статью, пробежал наудачу отрывок-другой и ощутил вдруг что-то схожее с подступающей жаждой: захотелось прочесть всю ее от начала до конца — так увлекательно-интересно рассказывалось там о неведомом мне Уитмэне и его «Листьях травы», о друге его, кондукторе Питере Дойле, об американских филистерах и гражданской войне 1861 года.
Статья была какая-то весенняя, голубая, полная восклицательных знаков, в ней слышался молодой, звонкий, задорный голос. Так оно и оказалось, когда впервые я увидел ее автора на вечере «Чукоккалы». Именно таким — как и представлялось — задорным и звонким голосом рассказывал он интереснейшие вещи о Горьком, Репине, Шаляпине, Уэллсе, перелистывая свой альбом. Он был чрезвычайно молод, несмотря на почтенную уже седину и личное знакомство с девятнадцатым веком.
Создавалось впечатление, что этот высокий, гибкий, оживленно жестикулирующий человек дорвался наконец до человеческого общества и сейчас чрезвычайно рад тому, что может громко разговаривать и размахивать руками.
Позже, когда я узнал, что на дверях всех его жилищ неизменно появляются шутливо-умоляющие обращения к гостям и посетителям — вроде того, что если, мол, хозяин и попросит вас остаться после девяти вечера, то все-таки не оставайтесь, — стало ясно, что упомянутое выше впечатление не является случайным.
Много лет тому назад непоседливый, необычайно живой, импульсивный, общительный человек свирепо усадил себя за письменный стол и чем-то очень сильно пригрозил себе. Иначе он не успел бы сделать так много, переворотить такую гору да еще десятки раз возвращаться к сделанному и снова переделывать и перерабатывать его до неузнаваемости.
В 1924 году в Ленинграде была издана скромная книжечка Корнея Чуковского «Маленькие дети». И у нее тоже сложилась необыкновенная судьба. В дальнейшем она стала называться «От двух до пяти» и выходила в течение всей жизни ее автора с перерывами в один-два года. Ни одно ее переиздание не было копией предыдущего. Она непрерывно пополнялась, расширялась, обогащалась, и работали над ней вместе с Чуковским его многочисленные читатели, сообщая ему свои находки, наблюдения, выводы, добытые в «домашних факультетах детского языка и мышления». Вот она лежит передо мной — драгоценная память о встречах с Корнеем Чуковским. Это издание 1932 года, Ленинград. На титульном листе — авторский экспромт:
Значит, Чуковскому было тогда пятьдесят лет. Для нас, молодых литераторов, он был уже «патриархом», овеянным легендарной дымкой.
Подписано посвящение: такому-то — «измученный Чуковский». Между текстом и подписью несомненное противоречие. Где же истина? Можно с уверенностью сказать, что истина, конечно, содержится в тексте. Подпись же — явление сугубо временное, летучее, связанное с каким-то «данным случаем».
Рядом с упомянутой выше книгой «От двух до пяти» лежит на моей полке еще одно ее издание, которое вышло тридцать пять лет спустя.
Это уже толстый, роскошный том, выпущенный издательством «Просвещение». И на его титульном листе тоже имеется дарственная надпись автора.
