В течение нескольких мгновений ветер вздыбил несколько довольно внушительных волн, потом сдул их гребни и снова выровнял поверхность моря, которое было совершенно черным, за исключением маленьких взбитых ветром фонтанчиков радужной пены.
— Принеси-ка мои башмаки, — проревел капитан Эдварду. Эдвард с готовностью бросился вниз исполнять поручение. Это великий момент — первый приказ, отданный вам на море, да еще если он поступает в чрезвычайных обстоятельствах. Эдвард тут же появился вновь — в каждой руке по туфле — и, шатаясь, бросил туфли прямо к ногам капитана.
— Никогда ничего не носи сразу в обеих руках, — сказал капитан, весело улыбаясь.
— Почему? — спросил Эдвард.
— Чтобы одной рукой можно было хвататься и держаться. Последовала пауза.
— Настанет день, и я преподам тебе Три Наиглавнейших Жизненных Правила. — Он покачал головой с задумчивым видом. — Они очень мудрые. Но еще не пора. Ты слишком молод.
Капитан размышлял, повторяя Правила про себя.
— Когда ты будешь знать, что такое наветренная сторона и что такое подветренная, я научу тебя первому правилу.
Эдвард в душе уже проделал весь предстоявший ему путь, и целью этого пути было заслужить обещанное ему доверие — так скоро, как это только будет для него возможно.
Когда самый страшный шквал утих, выяснилось, какую пользу им принес поднявшийся ветер: шхуна лишь слегка кренилась на ветру и плавно шла вперед, как хорошая скаковая лошадь. Вся команда ощутила подъем духа и подшучивала над плотником: он, дескать, бросил за борт свой точильный камень, как спасательный круг для свиньи.
Дети тоже были в хорошем настроении. Их застенчивость теперь как рукой сняло. Шхуна по-прежнему шла, слегка кренясь, и ее мокрая палуба представляла собой превосходнейшую горку для катания на санках, так что в течение получаса они с восторгом катались на попах от наветренной стороны к подветренной, издавая радостные вопли и каждый раз скатываясь к шпигатам подветренного борта, которые из-за крена были почти на уровне воды, а оттуда карабкались, цепляясь то за одно, то за другое, к наветренному фальшборту, который вздымался высоко в воздух, а потом опять все с самого начала.
В течение этого получаса Йонсен за штурвалом не произнес ни единого слова. Но наконец его долго сдерживаемое раздражение прорвалось:
— Эй! Вы! Ну-ка прекратите!
Они уставились на него с изумлением и разочарованием. Есть такой период в отношениях детей с любыми “новыми” взрослыми, взявшими на себя ответственность за них, период между первым знакомством и первым порицанием либо запретом, и сравнить его можно только с изначальной невинностью первых людей в Эдеме. Как только порицание вынесено, вернуться в это состояние уже нельзя никогда.
И вот теперь Йонсен сделал этот шаг.
Но он этим не удовольствовался — он продолжал кипеть от гнева:
— Прекратите! Прекратите, говорю вам!
(В то время как они, конечно, уже поступили, как велено.) Вся абсурдность, вся чудовищность навязанного каким-то обманом пребывания этих неуправляемых детей на борту его судна вдруг предстала перед ним и нашла свой обобщенный итог в едином символе:
— Если вы протрете до дыр свои панталоны, вы что думаете,
Последовала пауза, во время которой все они стояли как громом пораженные.
Но даже и теперь он все еще не закончил.
— Откуда, вы думаете, новые возьмутся, а? — спросил он голосом, срывающимся от ярости. И потом добавил оскорбительно грубым тоном: — А я не позволю вам расхаживать по моему кораблю без штанов! Понятно?
Красные от возмущения, они ретировались на бак. Они с трудом могли поверить, что из уст человеческих вышло столь непроизносимое замечание. Они вели себя с напускной веселостью и разговаривали нарочито громкими голосами, но их радость в этот день была бесповоротно разрушена.
Вот так на их горизонте замаячил — маленький, как человеческая ладошка, — некий угрожающий призрак: наконец они начали подозревать, что не все тут шло по плану, что они могли даже оказаться здесь нежеланными. А пока что их поведение стало обнаруживать унылую осмотрительность гостей, явившихся без приглашения.
И позже, после полудня, Йонсен, больше не открывавший рта, но временами выглядевший очень несчастным, все еще стоял у руля. Помощник побрился и, с неким аллегорическим намеком, надел береговую одежду; он снова вышел на палубу, но избегал смотреть на капитана и на манер пассажира фланирующей походкой направился к детям, и вступил с ними в разговор.
— Коли я не гожусь управлять рулем в скверную погоду, то не гожусь и в ясную! — пробормотал он, но при этом не бросил даже взгляда в сторону капитана. — Пусть стоит у кормила весь день и всю ночь, хотя
Капитан, казалось, равным образом не замечал помощника.
Он выглядел так, точно был готов стоять обе вахты хоть до второго пришествия.