Во-первых, что же это за сила так распорядилась, что из всех людей в мире, которыми она могла бы быть, она стала вот этой единственной и неповторимой Эмили; что она родилась именно в таком-то и таком-то году из всех лет, сколько их есть во Времени, и была заключена в эту единственную в своем роде, довольно симпатичную маленькую шкатулку из плоти? Сама ли она себя выбрала или это Бог сделал?
Вслед за тем другое рассуждение: а кто такой Бог? Страшно подумать, сколько она про Него уже слышала, но вопрос о Его личности оставался непроясненным, и все тут принималось на веру, как и в случае с нею самой. Может, она сама и была Бог? Может, она вот это как раз и старалась вспомнить? Но чем больше она старалась, тем безнадежней воспоминание от нее ускользало. (Какая нелепость — быть не в состоянии вспомнить такую важную вещь: был ты Богом или не был!) И она дала ему ускользнуть — может быть, оно придет к ней позже.
Во-вторых, почему же все это не случилось с ней раньше? Вот сейчас она прожила уже больше десяти лет, но такое никогда ей и в голову не приходило. Она чувствовала себя как человек, который внезапно вспоминает в одиннадцать часов вечера, сидя в кресле у себя дома, что он ведь принял приглашение пойти сегодня вечером куда-то на обед. Непонятно, с чего это он вспомнил об этом сейчас, но не менее непонятно, почему он не мог вспомнить об этом вовремя и выполнить свое обещание. Как он мог просидеть тут весь вечер и ни малейшее дурное предчувствие его не кольнуло? Как могла Эмили продолжать быть Эмили десять лет подряд и ни разу не обратить внимания на этот совершенно очевидный факт?
Не нужно полагать, что она рассуждала обо всем этом в такой вот упорядоченной, но довольно нудной манере. Каждая мысль приходила к ней в мгновенном озарении, не отягощенная словесами, а в промежутках ее разум бездельничал, либо совсем ни о чем не думая, либо возвращаясь все к тем же пчелкам и королеве фей. Если собрать воедино все время, когда она мыслила сознательно, получилось бы, вероятно, где-нибудь от четырех до пяти секунд, ну, может быть, ближе к пяти, но все эти моменты были рассредоточены на протяжении едва ли не часа.
Ну ладно, допустим, что она — Эмили, что же из этого следовало, помимо того, что она заключена в этом маленьком отдельном теле (которое именно в этот миг стало подавать свои собственные сигналы: зачесалось в каком-то неопределенном месте, скорее всего где-то на правом бедре) и пребывает где- то позади данной конкретной пары глаз?
А из этого вытекала целая куча всяких обстоятельств. На первом месте была ее семья, столько-то братьев и сестер, от которых она прежде никогда себя полностью не отделяла, но теперь к ней пришло такое внезапное чувство личной обособленности, что они показались ей такими же отъединенными от нее, как, например, корабль. Тем не менее волей-неволей она была с ними связана почти так же прочно, как со своим собственным телом. А затем было это путешествие, этот корабль, эта мачта, которую она сейчас обнимала своими ногами. Она начала исследовать ее почти с такой же пылкой увлеченностью, как до того изучала кожу своих рук. А когда она спустится с мачты, что она увидит внизу? Там будут Йонсен, Отто, команда, все, из чего соткана материя повседневной жизни, которую она до сих пор просто воспринимала такой, как она есть, но которая сейчас вызывала у нее смутную тревогу. Что случится дальше? Какие несчастья могут вот-вот обрушиться, несчастья, грозящие именно ей из-за ее невольного единства с телом Эмили Торнтон?
Внезапный ужас охватил ее: знает ли кто-нибудь? (То есть знает ли кто-то, что она не просто маленькая девочка вообще, а именно особенная, одна-единственная Эмили — а может быть, даже и Бог!) Она не могла бы сказать почему, но эта мысль внушала ей ужас. Было бы уже достаточно скверно, если бы они догадались, что она — отдельная, особенная личность, но если они догадаются, что она и есть Бог! Любой ценой она должна скрыть это от них. Но что, если они уже знают, кто она такая, и просто ей этого не показывают (как, например, стража не показывает этого ребенку-королю)? И в том и в другом случае ей оставалось только вести себя так, будто ей ничего не известно, и таким образом отвести им глаза.