Павильон, в котором я буду размещен, отделен от здания штаба флотилии и лучше всего подошел бы для ателье. «А это что такое?» – обращаюсь к зампотылу, ведущему меня словно хозяин гостиницы, и показываю на стоящую на столе керамическую чашу, – Точно такая же у меня есть ... была когда-то.» – «Это ваша!» – сухо отвечает зампотылу. И прежде, чем я успеваю вымолвить слово от удивления, он объясняет: «Все доставлено сюда транспортом из Ла Боля. Симона все хотела отправить в Берлин, но потом шеф распорядился все оставить здесь. Поэтому все хранится в вашей комнате» – при этих словах он указывает на стоящие в углу картонные коробки.
Масленок и Старик: в некотором смысле близнецы-братья. Радость встречи! Верится с трудом!
«А кто жил здесь раньше?» – «Мадемуазель Загот» – звучит ответ, и я теряю дар речи.
Едва зампотылу уходит, падаю на койку и, заложив руки за голову, устремляю взгляд в потолок. Лицо заливает пот. Так, надо встать и осмотреться. А потом помыться, вымочить себя и мылом и мочалкой смыть всю грязь и наконец-то выбриться. Передохнуть и выпить чаю.
Когда вновь прихожу к Старику, тот говорит: «У меня был инженер флотилии. Извини, что я вас не познакомил. Этот господин здесь – мой адъютант.»
Разыгрывает меня Старик, что-ли? Ведет ли он себя так, потому что в его конторе много посторонних? Я просто сгораю от нетерпения и поток вопросов готов сорваться у меня с языка. Неужели Старик не может отправить своего адъютанта куда-нибудь с какими-нибудь бумагами?
«Сегодня опять день великих сражений», – с театральной напыщенностью произносит Старик; лоб его покрывает сетка морщин, он делает глубокий вдох.
Наконец адъютант исчезает. Старик откидывается в кресле и интересуется: «Каким ветром тебя сюда занесло?» – «Из Нормандии.» – «Из Нормандии?» – «Так точно!» – «Что ТЫ там забыл?» – «Ничего. Просто хотел посмотреть.»
Старик недоуменно пожимает плечами и эхом вторит: «Посмотреть? Полагаю, ты не имеешь в виду «посмотреть Вторжение»?» – «Именно. А сейчас мы ехали через Сен-Мало, Морле…» – «Кто это МЫ?» – «У меня есть водитель».
Старик раздраженно качает головой: «Значит, у вас был приказ выехать на линию фронта Вторжения?» – «В известной степени – да.» – «Участие в морских операциях?» – «Так точно. В Дьепе – на тральщике, в Гавре – на катерах. Но ничего особенного там не было.» – «Ну-ну, – произносит Старик. – А как насчет линии фронта Вторжения?» – «Попутно, так сказать. Моя командировка предписывает мне поездку от Берлина до Бреста.» – «Тебе пришлось кое-что повидать…» – «Да.» – «Раньше ты был более разговорчивым…»
Хотя Старик то и дело подбивает меня на рассказ, стараюсь давать короткие ответы на его вопросы. Сам себя не узнаю. Хочется ущипнуть себя, дабы удостовериться, что я не сплю и это действительно я.
Воздух в комнате кажется густым и тяжелым. Почему окна закрыты? Пока Старик молчит, решаюсь осмотреться. Насколько возможно, не вертя головой. Ужаснее и неприятнее его офис обставить было нельзя: На полу разодранная дорожка, гадкая имитация восточного ковра, трехногий скрюченный торшер с лампой без абажура. На окнах нет штор.
Насколько я знаю Старика, ему нравится такой спартанский стиль. На стене, за его головой, висит невыразительная фотография Гроссадмирала, предписанная для таких кабинетов каким-нибудь умником. Это портрет с «дубинкой» в руке, адмиральским жезлом, изготовленным мюнхенским ювелиром Вильмом.
«Было относительно тихо, я имею в виду, на дороге», – выдавливаю, наконец, так как тишина начинает угнетать. И добавляю: «Для посадки на катер я приказ получил лично от своего шефа в Париже. Вот бы уж порадовался, увидев меня разорванным в клочья…» Эти слова легко соскочили с моих губ, и я попадаю в дурацкое положение: «Тут я решил несколько прервать свою миссию – и ноги в руки – прямехонько в Брест…»
Старик интересуется, как было в Берлине, конкретно у Геббельса.
«Я видел его на расстоянии вытянутой руки…» – «Почему так?» – «Господин Доктор «Победные уста» как раз в тот момент был вызван к Фюреру и не имел время на беседу со мной.»
Старик удивленно поднял одну бровь и задумчиво произнес: «В таком случае, вот что я тебе скажу: С такими твоими речами, я бы, на твоем месте, поостерегся. Здесь вовсе не кают-компания подлодки.»
