На следующее утро царит плохая погода. И все же меня тянет в гавань. Весь вид – это одно сплошное сфумато : Туман над гаванью настолько плотен, что я боюсь задохнуться в нем. Время от времени вздымаются вверх несколько туманных пластов, но тут же их место занимают бурлящие новые пласты. Все серое и туманное. Чайки яростно проносятся в тумане, пронзительные, как темные призраки: крылатый голод. Пахнет морскими водорослями и морем, нефтью и рыбой. Я присаживаюсь на огромный влажный кранец и выжидаю, до тех пор, пока не различаю во все более и более редеющем тумане у противоположной пристани корабли, маленькие суденышки, плотно стоящие там друг подле друга. Сложно представить, как они различают, кому принадлежат пересекающиеся носовые части и корма. Когда туман рассеивается, на борту одного из них сверкает в утреннем свете свежая зеленая окраска, слепящая взор словно эмаль, и окрашенные свинцовым суриком пятна сияют, словно это инкрустированные в серые корпуса куски кораллов. Плавучий док с противолодочным кораблем внутри проходит мимо. Корабль кажется неуклюжим, когда показывается его раздутое в различных позициях подводная часть. Солнце, которое еще почти невидно, сверкает в окне кабины крана: оно одновременно высвечивает и глубокосидящие в воде, черные как смоль, шаланды с песком, что лежат перед акваторией порта. Внезапно раздаются пронзительные гудки – условный сигнал на восходе солнца. Перед завтраком держу курс в канцелярию Старика. На входе меня встречает щелкая каблуками фигура из театра теней, и приветствует зычным «Хайль Гитлер!»
- Кто это такой? – интересуюсь у Старика, входя в его кабинет.
- Господин из СД, – сухо бросает он.
- Надо бы все продезинфицировать здесь, – говорю осторожно, однако думаю в этот момент о Симоне: Нет ли каких новостей?
Старику, очевидно, не до шуток. Он сидит как аршин проглотил за письменным столом и не прикладывает ни малейших усилий, чтобы скрыть свое состояние.
- Хороших сообщений нет! – наконец бросает он резко.
Нет хороших сообщений?
И тут Старик говорит:
- «Та француженка, которая работала в Вашей флотилии, содержится под стражей в Fresnes» – так сказал этот костолом из СД. Но так ли это?
- Fresnes? – удивляюсь, – Где же это?
- Где-то около Парижа.
И помолчав добавляет:
- Кстати, он расспрашивал меня о тебе.
Чувствую такое сердцебиение, словно сердце готово выскочить из груди. Опять, с трудом подавленная паника овладевает мною.
- Жаль, что я не рассмотрел его.
- Ты его еще увидишь..., – произносит Старик глухо.
- И как все в целом было обрисовано, если я могу таким образом спросить? – спрашиваю как можно равнодушнее, чтобы Старик не заметил, что творится у меня на душе.
- Как товарищеская информация, так сказать.
Пришла лодка с ранеными на борту. На пирс Бункера их достают через люк рубки перевязанные бинтами, словно мумии и по сходням сносят с лодки к санитарному автомобилю. Никто не оттренировывал этот маневр. Дело дрянь, судя по тому, как страдают эти бедолаги. Но никто не сетует и не кричит.
- Нас обстреляли с бреющего полета! – доносится до меня. – Трое убитых, двое тяжелораненые.
Кто-то обращается к командиру:
- А что произошло вон с тем?
- Маат электромеханической боевой части. Обожжен газообразным хлором. Весь скальп снесло. Руки тяжело обожжены. Будем надеяться, что все обойдется.
Взгляд мумии бьет мне под дых. Когда я собираюсь уходить, вижу, что Старик тоже пришел. Старик, который уже многое повидал, выглядит довольно мрачно. Однако здесь ему открылась такая картина, с которой сложно примириться. Здесь, высший Режиссер пустил в ход все средства: глухую реверберацию команд в пустых кавернах бункера-укрытия, тусклое освещение... Проклятая инсценировка! Когда мы сидим в его кабинете, Старик говорит:
- Раньше, если что-то подобное происходило, то это оперативно исправлялось. Теперь же у нас практически нет врачей на лодках!
- У нас всегда на лодке был маат-санитар.
- Да, уже...
- И врач-командир.
Проходит немного времени, и Старик погружается в представленный перечень аварий произошедших на борту. Между тем у меня перед глазами стоят картины наполовину сожженных, потерпевших кораблекрушение судов, людей на лошадях, скелетов в спасательных шлюпках, утопленниках. Потерпевшие кораблекрушение – это стало бы темой номер два, если бы Свод правил и норм поведения позволял говорить об этом. Но эта тема является табу. Она никогда не будет затронута. Входит адъютант и хочет узнать у Старика насчет «мероприятия сегодня вечером». Старик одаривает его несколькими скупыми фразами.
- Не пойму, как эти парни отваживаются вновь рисковать своими жизнями ради пирушки, – ругается Старик, когда адъютант уходит.
Я знаю, что он подразумевает – я уже слышал от зампотылу, что партийный оратор на подходе.
- Это говорит о том, что они мужественные и смелые люди, – говорю я. – Они жаждут этого из-за близости фронта.
- Я бы хотел, чтобы все уже закончилось! – кидает Старик, театрально закатывая при этом глаза.
- Но должно ли так вообще все быть?
