Я сижу безмолвно и не могу рукой пошевелить. Что это вдруг за исповедание?
- К нашему счастью, ни один моряк не участвовал во всем этом, – бормочет Старик как бы самому себе, и мне нужно время, пока не понимаю, что он снова говорит о покушении.
- Тебя это удивляет что ли? – спрашиваю, наконец.
- Удивляет? – Я бы лучше сказал: Я принимаю это к сведению с удовлетворением.
Узнаю Старика! Он снова все тонко сокрыл: Никто не сможет подумать, что он гнусный мятежник – только пока он сам не выставит себя в таком свете перед своими людьми – и это, если так уж случится, тоже вопреки всем нацистским сводам правил и норм поведения.
- Иногда ты, очевидно, забываешь, что я принимал Присягу. Я привязан к ней, понимаешь ты это или нет..., – произносит теперь Старик вполголоса и при этом смотрит неподвижно вниз.
- Ты ведешь себя так, как будто эта так называемая клятва была принята тобой добровольно, по собственному решению, – отвечаю резко. – Если мне не изменяет память, это были массовые мероприятия. Всех приводили гуртом, как стадо баранов, и все должны были вскинуть свои ласты – по общей команде. Хотел бы я увидеть того, кто там отказался бы... Это же все была одна команда типа «Шагом – марш!» и никакого принесения Присяги!
- Я вижу это несколько иначе, – возражает Старик. – У меня это было по-другому.
- Как же?
- Нас было сорок пять кандидатов в офицеры – в 1931 году. Там у нас были занятия о ценности и значении Присяги – от чего в твоем случае, пожалуй, воздержались, к сожалению...
- Точно. Там все неслось галопом по Европам – сверх быстро. Наконец, я должен был еще окунуться в полное наслаждение от воинских впечатлений. Господа командиры боялись, что наши неприятности могли бы слишком быстро для нас закончиться. Но скажи-ка: Сколько из твоих сорока четырех сослуживцев все же не присягали?
- Присягали все. В конце концов, мы все делали это добровольно. Вместе с тем с принесением Присяги – на нас уже распространялось военно-уголовное законодательство. Поэтому это не было всего лишь пустой болтовней, как ты полагаешь. Все это имело свои последствия...
- Но это значит, что ты не был приведен к Присяге твоему Фюреру?
- Ты что?! В 1934 году я должен был дать новую клятву.
- Вот ты сейчас сказал «должен был дать»...
- Так точно. После смерти Гинденбурга... – Старик задумывается на миг и затем начинает, яростно чеканя каждое слово, по-новому:
- После смерти президента Германии, как ты, конечно, знаешь, никто не был выбран. И то, что тогда Гитлер принял функции президента Германии и стал Главнокомандующим, ты тоже знаешь... И тогда там и доходило до ...
- ... до массовых мероприятий по принятию Присяги, – подсказываю я, поскольку, как мне кажется, Старик забыл слово. Старик, однако, не обращает внимания на мой циничный тон – просто продолжает говорить дальше:
- Этой Присягой наши солдатские обязательства были привязаны лично к Адольфу Гитлеру. Кстати, Акт принесения Присяги вносился в личное дело каждого. У тебя в личном деле тоже должен находиться...
- Насколько я знаю, нет, но вполне возможно. А как ты думаешь, сколько человек не участвовало в этой процедуре?
- По моим сведениям не имеется ни одного случая отказа в Присяге Фюреру. Это могло бы иметь неприятные последствия.
- Кто бы сомневался.
- И потому ты действуешь таким образом, словно вокруг тебя нет принуждения – а, скажем так, просто по необходимости – и объясняешь эту необходимость своей обязанностью?
Вместо того чтобы возмутиться, как я ожидал, Старик молчит. Наконец, он поднимает взгляд и сосредоточенно рассматривает потолок. Так, с задранной головой, он снова начинает говорить:
- Все же, политика – это не наша тема – она никогда не была для нас темой номер один...
Тон звучит явно примирительно. Но напряжение не отпускает меня, потому что я в ожидании, что он еще хочет вывалить.
- Вот, например, тогда, когда Америка вступила в войну – я это отчетливо помню, это было событие большой политической важности – но что мы тогда говорили? – Старик тянет риторическую паузу таким образом, как будто он вынужден напрягать память. – Еще более хотят заважничать? Вот как мы тогда говорили!
Я могу только удивляться Старику. Эти его финты выдают его прямо прямо-таки отчаянное положение. Теперь я должен спросить, какая здесь взаимосвязь и как все вышесказанное должно взаимодействовать одно с другим и что «... вступила в войну» все же, пожалуй, сильный исторический подлог. Но вместо этого я лишь неподвижно сижу и жду продолжения лекции.
- Что же иное остается нам как солдатам что могло бы объединить нас в одно общее?
- Давай на этом закончим! – говорю смело.
