- А что поделаешь? – «Номер 1» расписывается в своем бессилии. Затем снова становится на колени, с усилием сгибается и калачиком сноровисто скатывается с настила вниз, как будто уже давно учился этому.
- Тут серебрянопогонники должны будут ложиться, пожалуй, на бок, «валетиком»: одна голова вверх, другая голова вниз – как сардины в масле в банке.
- И, естественно, ни дыхнуть ни пернуть, – дополняет «Номер 1». Но затем быстро снова становится деловым:
- На этот раз жесткие места, и ограниченное передвижение по лодке – это на сегодня абсолютный приказ – для обеспечения ровного дифферента!
В центральном посту стоит такой шум, что я довольно долго ничего не понимаю, но затем слышу, как трюмный центрального поста допытывается у централмаата, где же теперь рюкзаки моряков.
- Они в заднице – и без возражений! – рычит тот.
- Моя парадная форма! – сетует трюмный.
- Можешь списать свою парадку и забыть.
Кто-то третий вмешивается из полумрака между вентилями впуска и выпуска балластной воды в болтовню:
- Ну, ты и дурак! У меня моя парадка висит в Lauenburg – еще с 1943 года.
- В Лауэнбурге?
- Да, в Лауэнбурге на Эльбе! Там у меня родственники. Я тогда еще сказал себе: Хайнер, ты спокойно обойдешься и без такой красивой формы. Потому пусть она хранится лучше в Лауэнбурге, чем в твоем мешке. Это было после одного ремонта в доке. Я тогда вполне обошелся там одними повседневными шмотками.
Однако, это никак не может успокоить трюмного в его заботах о своем вещмешке.
- Наши собственные вещи, им здесь даже место не дают! – начинает он снова. – А это все в норме! Но мне лично глубоко плевать, что у них здесь в ящиках и мешках.
- Я тоже оставил дома свлою хорошую форму, – говорит централмаат. – Я уже тогда знал, что делаю. Будь бдителен! Бди! – сказал я себе. То, что происходит с хорошими шмотками при ос-мотре вещмешков моряков, нам известно...!
- И что же?
- Там хорошие шмотки быстро заменяются на плохие. Я просматривал однажды мешок уто-нувшего приятеля: его передали как наследство – так только качал головой: У него никогда не было формы из настолько плохой ткани. Я же знал его… Он совершенно не заслужил такого свинства. Нет.
- Ну и дела! – удивляется трюмный.
- Точно. К бабкам не ходи.
Не хочу верить своим ушам: Заботы о собственном наследстве на первом месте! Двое с узким ящиком протискиваются через централь.
При этом один наступает мне на ноги. Радист уже сидит в своей рубке, будто мы уже в море. По-видимому, он хорошо чувствует себя только там, как собака в своей конуре.
Господи! Эта лодка явно не готова к выходу в море! Если все пойдет таким образом, у нас скоро больше не будет центрального коридора. Среди экипажа, очевидно, есть несколько человек со стальными нервами, которые могут еще и подшучивать над недостатком места:
- Могу вам парни сказать, что здесь, по сравнению с метро в час пик на транспорте, совсем да-же не плохо.
- Не думаю, что серебрянопогонники будут думать также лежа как сельди в бочке.
- Ты прав, дружище. Это почти тоже, что схватить куколку за ее киску. Похоже на безумство – но, если она тут же не начала вопить, тогда ты знаешь что делать.
Какой-то маат возникает впереди и тянет странный чемодан.
- Должны все перенести еще и в передний отсек, – поясняет он. – Полное дерьмо!
Чтобы дела шли быстрее, хватаюсь помогать ему. Маат громко чертыхается протискиваясь со своим грузом.
- А я думал, что у нас есть как минимум дней 10 на базе, – доносится до меня, когда возвращаюсь, полностью измотанный перемещением вещей, назад в центральную рубку.
- Человек предполагает, а Господь располагает! – изрекает другой менторским тоном. – Таким вот образом обстоят сегодня дела в Морфлоте, это следовало бы все же тебе знать – или нет?
