Эсэсовец даже не заметил, что девушка не повернула ключ в замке. Скинул брюки и, превознося в душе стойкие принципы майора, прижимал теперь крепко немного оттопыренные уши девушки и ускорил ее движения. То, что он вдруг почувствовал в глазах, это не была пыль райских цветов. Слезы, которые выступили у него на щеках, не были слезами, вызванными оргазмом, а параличом, который его охватил и кинул на пол, не был любовным спазмом. Гейде подрыгивал на полу, как будто выполнял движения фрикции, а его раздутые легкие уже не хватали воздух.
Испуганная девушка смотрела, как ее капитан заворачивает эсэсовца в ковер. Перед тем он воткнул шприц в волосатое бедро эсэсовца, а потом уселся на своеобразном свертке, отряхивал рукав от белых кристаллов и улыбнулся Кларе.
— Ты была очень храброй, — сказал он. — А еще храбрее будешь, если не расскажешь никому о том, что здесь произошло.
Твои подруги уже занимаются другими гостями и не знают, что происходит с гауптшарфюрером. А мы посидим здесь вместе еще пару минут. Тебе не нужно сегодня работать. Поспи, дорогая, у тебя был тяжелый вечер.
Капитан взял ее на руки и положил на диван, укутал в одеяло и погладил по щеке. Его двухцветные глаза были очень заботливыми.
— Ты была очень храброй, — сказал он. — Как проснешься, загляни под подушку. Там будет что-то для ребенка. От святого Николая.
Двое охранников борделя в подземельях Ноймаркт, Дрейшнер и Ягода, смаковали американский виски, которым им заплатил маленький старик, с узким, лисьим лицом.
Оплата была очень щедра, но, безусловно, оправдана. Охранникам сильно получили бы от своего шефа, майора фон Шебица, если бы он сделал сегодня инспекцию в своем заведении и обнаружил, что находится в нем кто-то, кто не является офицером, а контрабандистом.
Потому что именно так оба охранника определили профессию человека с лисьим лицом, когда посмотрели на его безупречный костюм из английской шерсти, кольцо на мизинце, а прежде всего когда получили четыре бутылки американского виски в качестве оплаты. Не удивились поэтому, что этот контрабандист желает облагораживания и хочет познать, как он выразился, «офицерскую шлюху». Не удивляло их также, что того же желает его молчаливый коллега с наружностью вола.
— Каждый бы хотел ее познать, а, Ягода? — ухмыльнулся Дрейшнер и открыл бутылку. — Но это после всего!
Охранники выпили из одного стакана, отмерив ранее коробкой спичек уровень жидкости. Старик с лисьим лицом исчез вместе со своим коллегой в следующих залах борделя.
Вечер катился медленно, как обычно в будний день. Иногда дрожал потолок, как обычно в те времена. Прошло несколько часов. В
— Ну и что, Гельмут, после всего?
Последнее, что охранник Дрейшнер запомнил из того вечера, это было горлышко бутылки, из которого выливалась золотая жидкость. Ягода не мог попасть в стакан. Лил по крышке стола и по кассовому отчету.
В голой квартире на Викторияштрассе блеск зажженных русскими костров ползал по стенам и по потолку. Мок стоял, прижавшись к стене у окна, и внимательно приглядывался к шести русским солдатам, которые разогревались пением и водкой, попиваемой из котелков. Тоскливые и сладкие плыли в германском пространстве, залетали в немецкие квартиры и слонялись по немецким улицам. Мок посмотрел, держа ее в руке, на железнодорожную фуражку своего брата, которую нашел в подвале. Русские думы были реквиемом для его брата, когда неделю назад поднялся в Валгаллу.
Мок дал знак своим людям. Вирт и Цупица уложили Гейде на полу комнаты, в которой изнасиловали Берту Флогнер. Вирт вытащил наручники. Щелкнули ключи.
Левый сустав Гейде и рама окна, которое потеряло в результате сквозное стекло, были соединены. Тело гестаповца висело только на прикованном к окну плече.
Его суставы отреагировали болью. Сначала она охватила запястье, а потом ключицу.
Гейде очнулся и моргнул веками, желая вызвать хотя бы малейшее дуновение, которое бы смело с его век пыль. В конце концов он открыл глаза и посмотрел на своих преследователей. Мок, Вирт и Цупица, эти двое вооруженные шмайссерами, на корточках под стеной были невидимы с улицы. Мок приблизился к Гейде на четвереньках и улыбнулся ему.
— Скажи мне, Ганс, — прошептал он, — что ты делаешь, чтобы тебе было очень хорошо? Достаточно обычного трахания?
Гейде хотел что-то сказать, но помешала ему повязка. Он хотел ее сорвать с губ, но его рука торчала в железных объятиях Цупицы. Он смотрел с ужасом, как Мок подсовывает ему под нос горлышко разбитой бутылки.
