— Мать мне рассказывала, что Ганс ненавидел евреев. Был помешан на их счет. Может быть, потому, что когда-то его приняли за еврея. Однажды гостил в Кантене какой-то генерал. Я была тогда очень маленькой. Мне было пять лет. Это одно из самых ранних моих воспоминаний. Вы знаете, интересно, как мало мы помним из детства.
— Ну хорошо, — прервал ее Мок. — И что с этим генералом? Что случилось?
— Генерал во время посещения проявлял к Гансу большой интерес. Ночью я прошлась до комнаты Ганса, надеясь на несколько конфет. В комнате была большая ссора. Пьяный генерал в одном белье бегал за Гансом и пытался его поймать. Ну знаете, за что. Он кричал при этом: «Покажи мне, жиденок Бреслауэр, свое обрезание». Ганс, в бешенстве, выбежал перед ним в коридор и разбудил весь дом. На другой день генерал уехал, а Ганс решил изменить фамилию.
— Бреслер был евреем?
— Нет, не был, — Эльза покраснела неожиданно и резко умолкла.
— Но он был обрезан, а? — Мок не уступал.
— А откуда я могу точно знать, а? — Эльза подняла голос. — С меня уже достаточно этого разговора! Убирайтесь!
— Вы меня выгоняете, а я все равно вернусь. — Мок неестественно улыбнулся. — За искусственной челюстью. Мне нужно чем-то покусать моих четырех юных любовниц. Им это нравится.
— Скучные эти ваши шутки, — пробормотала она и медленно успокоилась.
— Меня не интересует, откуда вы знаете об обрезании Бреслерa, — сказал Мок очень мягко. — Наверное, вы увидели его в купальне в Садков, правда? Играли летом на берегу пруда, а он купался голышом, думая, что его никто не видит. Так было, правда, панна Потемпа?
— Так было, — ответила Эльза без улыбки.
— Бреслер когда-либо говорил о своем обрезании? Или его оправдывал? Например, тогда в Садков, когда его вы увидели. Или как-то это объяснял?
— Да. Он объяснил это операцией фимоза, которую перенес в детстве.
— Благодарю вас за это объяснение. — Мок положил на стол еще одну пару чулок. — Я знаю, как трудно было вам признаться. А теперь еще один вопрос. Почему ваша мать ненавидела Бреслерa?
— Это очень странно, знаете. — Эльза задумчиво засунула в ящик подарок. — Когда я спрашивала об этом маму, она всегда реагировала гневом и никогда не отвечала ясно. Только один раз она сказала что-то глупое.
— Что она сказала? — в голосе Мока было напряжение. — Это очень важно, даже если это что-то глупое.
— Знаете, что? Моя мама часто мне что-то запрещала. Так глупо запрещала. Например, не разрешала мне купаться в Садков, страшила меня, что там плавает кусачий карп. Или, когда я хотела играть в сарае, запрещала, говоря, что это великан, который меня проглотит. Или…
— И что-то подобное сказала она, когда вы ее спросили, почему она ненавидит Бреслерa? Так это?
— Да. — Эльза переворочала в памяти листы своего журнала, который погиб во время пожара отеля сестринского ухода при госпитале св. Агнессы, в котором она жила.
— Именно так и было. Я спросила ее, почему она так сильно ненавидит Ганса. А она мне ответила, что Ганс дурной, потому что бьет госпожу.
— Какую госпожу? — По закрытому лицу Мока пробежала дрожь.
— Как это какую? — Эльза снова была расстроена этим разговором. — Нашу госпожу. Графиню Гертруду фон Могмиц. Таков был ее ответ. Я думала, что это так же реально, как сказка о плотоядных карпах и великане в сарае. Вам не кажется, что это так?
— Думаю, да. — Мок поднялся из-за стола и положил свою руку на руку молодой женщины с темными, жирными волосами и прыщавой кожей. Ее рука дрогнула от отвращения. — Спасибо вам за все. До свидания.
Панна Эльза Потемпа не ответила. В ее голове открывались теперь открытки с Кантен: чистые пруды, влажные леса и поля, над которыми неподвижно стояли дымы очагов и паутина тумана. Почувствовала слезы под веками. Кухонные двери щелкнули сильно.
Он ушел, подумала она и подняла глаза. Ошиблась. Мок не вышел. Он стоял в дверях и поворачивал свою шляпу, проводя пальцами равномерно по полям. Казалось ей, что видит в его глазах какую-то неопределенную печаль.
— Последний вопрос, панна Потемпа, — сказал он. — Действительно последний. Можно?
— Да, пожалуйста, — ответила она машинально.
— Перед входом в комнату, где лежала больная госпожа Потемпа, я сказал вам, что Берта Флогнер была изнасилована и убита. Приняли это вы равнодушно. Так же вела себя ваша мать. Ни одна из вас не расстроилась и не спросила про обстоятельства смерти панны Флогнер. Мы часто задаем только куртуазные вопросы, когда нам кто-то сообщит о чьей-то смерти: как это случилось, когда это произошло и так далее. Ведь вы ее знали! Ни вы, ни ваша мать не имели ни слова сочувствия. Почему? Это мой вопрос.
Эльза Потемпа встала так резко, что стул закачался и рухнул с грохотом на пол, вызвав небольшое вибрации грязной посуды на кухне. Она подошла к Моку и обдала его своим гнилым и насыщенном табаком дыханием.
— Это была маленькая шлюха, понимаешь? Поэтому. А теперь убирайся отсюда, в конце концов!
Мок без слова выполнил повеление.
