Под большим пальцем, там, где ладонь начинает переходить в запястье, пёком пекла родинка. Я нажал на неё безымянным пальцем правой руки и прошептал:
— Выйди из самой себя…
Я тут же ощутил за пазухой тяжесть и с редким благоговением вынул оттуда Ламбридажь в чёрной кожаной обложке. Долго глядел на неё, потом подошёл к столу и сел. Трепетно откинув обложку, вместо страниц я увидел красивое перо и золотую чернильницу. Снова закрыл записную книгу, затем вновь открыл. На этот раз вместо провала для пера, шелестели пустые страницы. На первой странице, в самом верху, едва разборчивым почерком было написано:
«Николай! Отзовись».
Я ухмыльнулся и написал ниже:
«Отзываюсь. Что стряслось?»
Прошла, наверное, минута прежде, чем появились слова:
«Я хочу, чтобы ты подстраховал меня. Где находишься?»
Я со смаком представил физиономию друга, и перо с азартом вывело:
«В тюрьме».
И снова ответ:
«Брось шутки. Вопрос жизни и смерти».
«Я не шучу, Денис. Я действительно угодил за решётку. Мне подкинули дело и обвинили в похищении».
Чёрные строки возникали одна за другой:
«Как может сыщик сесть в тюрьму? На что связи? Ты подводишь меня — знай это! Я рассчитывал на тебя. Впрочем, это ерунда, мой друг. Как только я закончу одно дело, я помогу тебе покинуть душные тюремные покои. Если, конечно, тебя к тому времени не повесят».
Я засмеялся и поторопился написать:
«Не надейтесь, господин Ярый! А за спасение буду благодарен. Что ещё?»
«Ничего. Спи, если на нарах это возможно. До связи».
Я спрятал перо и чернильницу в Ламбридажи и положил на неё левую руку.
— Спрячься в самой себе!
Чёрный том превратился в облачко дыма, которое тут же втянулось в родинку. Моя рука хлопнула по столешнице, потеряв опору.
Я снова лёг и, утомлённый впечатлениями, уснул. Не помню ни одного сна, который снился в ту ночь. Казалось, я только смежил веки, как в них ударил жёлто-оранжевый луч, вырвавшийся из-за облаков.
Громыхнул замок, и в проёме показался П.В… Я перевернулся на бок и только потом сел.
— Доброе утро, господин Переяславский. Благоприятно изволили почивать?
— Отлично.
Один помощник налил в умывальник свежей воды, другой поставил на стол тарелки и приборы, выглядевшие очень даже сносно для острога. Простого человека так уж точно не накормят, сразу подумал я.
— Наверняка, вы изволили взалкать?
— Чуть-чуть, — признался я.
— Тогда прошу присесть. Приятного аппетита.
П.В. удалился вместе с помощниками, оставив меня пожинать плоды острожской кухни. Эти плоды оказались приятными на вкус. Вероятно, готовились они отдельно.
Через час вновь явился надзиратель и пригласил прогуляться:
— Вас вызывают на допрос, господин Переяславский.
Столовые приборы пересчитали, вежливо загородившись спиной. Потом (уже менее вежливо) обыскали с ног до головы и провели по унылым коридорам в тусклое неуютное помещение с единственным запылённым окошком.
За пустым столом сидел главный следователь Западного отделения (я догадался, что это он, по мундиру, а также учитывая собственную должность). На мгновение показалось, что это упитанный сынишка одного из начальников забрёл в комнатушку, но потом я разглядел морщины, вислые щеки, неестественно большие для мальчика руки и понял, что передо мной зрелый, лучше сказать, полностью вызревший и начинающий потихоньку стареть мужчина. Веки его почти закрывали зрачки, и невольно создавалось впечатление постоянной дремоты.
В углу стоял дяденька богатырского телосложения, с неприятнейшей миной и красными, торчащими из-под соломенных волос ушами. Я сразу догадался, для чего он здесь.
— Садитесь, господин Переяславский, — сказал главный следователь. Голос у него был сладко-приторный, бархатный, с женскими нотками. — Меня зовут, если вы ещё не знаете…
— Увы, не знаю, — перебил я самым неделикатным образом, чтобы показать: имена начальников только потому, что они начальники, я знать наизусть не обязан.
Следователь приподнял веки, обнажив в глазках мышиного цвета искорки удивления, переходящего в раздражение и желание поквитаться.
— Меня зовут Эраст Владимирович Рубовский. Я главный следователь Западного отделения.
— Так и думал, — пробормотал я не без намерения.
— Простите?
— Весьма рад встречи, — я опустился на стул.
— Я тоже. Да, как видите, обстановка не радостная.
— Ага. Цветочков маловато, — кивнул я. — Люблю цветочки.
Мой лёгкий, беззаботный тон не понравился Рубовскому: я почувствовал, как воздух стал плотнее.
