Вода сомкнулась над головой. Я нырнул ещё глубже, потом вынырнул и увидел, что одежда тает, расползается, и отвалившиеся куски подхватываются водой и уносятся прочь. Я вновь нырнул, потеребил волосы, сделал большой круг, дыша тяжело, но сладостно, и выбрался на берег. Слабый ветерок, которого я до погружения и не замечал, лизнул моё мокрое тело, и оно тотчас покрылось пупырышками. Я задрожал, зубы застучали, но в груди, в подтверждение слов старца, стало горячо и приятно, как будто сухой растрескавшийся кувшин наполнился вдруг тёплым парным молоком.
— Хватай сумку и сапоги и ступай за мной, — велел Авенир, стоявший здесь же и внимательно наблюдавший за мной.
— Э, как вы поступили, — с укором заметил я, но старец только рассмеялся.
— Я зажёг в тебе огонь. Не отставай!
Тропка, по которой мы шли, поднималась по склону, изредка виляя меж больших серых камней и невысоких молодых сосенок. Авенир, как только проговорил последнее слово, совершил такое, отчего у меня открылся рот: без каких-либо признаков приготовления, резких движений и — что самое удивительное — без магии взял да и растворился в воздухе, появившись далеко впереди, перед крутым поворотом тропинки. Я на минуту замер, поражённый, сбитый с толку, а потом бросился вперёд, чтобы не потерять старца из виду.
Я совершенно запыхался, когда догнал его.
— Как… вы… это…
— Что?
— Транс… гре… ссировали…
— Да, я трангрессировал, но в толк не возьму, что же в этом удивительного? Уверен и ты умеешьэто делать.
— Но магии… не было — как это называется? — волнового маг… магического удара…
Авенир покачал головой и с некоторым самодовольством заявил:
— Всё оттого, что ваш волновой магический удар — это пустая трата сил. Силы надо беречь, молодой человек, поэтому я давным-давно изобрёл свой способ трансгрессии.
Надо ли говорить, что я был покорён!
— Погодите, — сказал я через несколько минут, — значит ли это, что вас не могут поймать жандармы?
— О, совершенно верно! — добродушно хохотнул Авенир. — Эти господа доставили множество неприятностей, когда я только изучал корни трансгрессии, её природу, экспериментировал, пытался воплотить новые идеи в жизнь. Теперь же они никакими академическими штучками не могут меня перехватить. — Он помолчал, потом прибавил. — Я люблю делиться своими секретами, но из сотен только единицы готовы покорно слушать и овладевать моим искусством.
— Вы научите меня? — с благоговением уточнил я.
— Если ты будешь достоин.
— Я постараюсь.
Авенир кивнул и снова переместился на сотню шагов выше, а мне вновь пришлось бежать. Правда, именно благодаря бегу я не замёрз, ведь стоит заметить дорогому и уважаемому читателю, что я бежал нагишом.
Столь стремительное передвижение предрешило наше скорое появление на широкой площадке, окаймлённой густой изгородью тёмно-зелёных сосен. Эта площадка упиралась в крутой, почти вертикальный склон холма, на котором висели клочками веток редкие, потрёпанные ветром деревца и кустарники.
Старец раньше меня оказался на площадке, и терпеливо ожидал, пока я нагоню. Увидев меня с перекошенным от бега лицом, он провёл ладонью по воздуху и на распев сказал:
— Хозяин пришёл домой, а с ним его друг.
Воздух сгустился, задрожал и покрылся рябью. Явились полупрозрачные очертания низенькой изгороди, которая медленно вращалась по кругу до тех пор, пока перед Авениром не оказалась калитка с металлической щеколдой. Старец толкнул калитку и пропустил меня.
Мы сделали несколько шагов, и перед нами возникли низкие ступени и дверь, сотканная из тумана. Эта дверь открылась в пустоту, но едва я шагнул за зыбкий порог, боясь упасть в пустоту, как в воздухе возникли доски, устилавшие пол, явились и стены, и застеклённые оконца, и потолок, и мебель, словом, настоящее жилище.
— Это же удивительная магия, Авенир! — воскликнул я, оглядываясь вокруг. — Магия, которая и не снилась нашим профессорам в Академии!
— Ну-у, — протянул старец, направляясь к одной из трёх внутренних дверей. — Пошёл сыпать сахарком, вымащивать себе дорожку…
— И в мыслях не было льстить, Авенир! Всё от чистого сердца чистая правда.
Я искренне был изумлён и потому ничуть не лукавил. Оглядывал огромную комнату, которую ну никак не представишь в одинокой хижине отшельника. Комната таких размеров пришлась бы к месту в богатой усадьбе какого-нибудь помещика или дворянина. Напротив входной двери находились три внутренних, оконца с полупрозрачными короткими занавесками тоже располагались одно против другого. В центре комнаты высился исполинский стол персон эдак на двадцать, но поверхность его была завалена отнюдь не съестным, а книгами, свитками, картами, перьями, бесчисленными безделушками. Всё это высилось небольшими горками и в целом производили впечатление ужасного беспорядка. В стене с тремя дверями, точно напротив стола, белела небольшая печурка, возле неё — пара кресел и маленький столик с какими-то кружками. Над столом висела люстра с семью потушенными свечами.
