Курбан молча слушал Дангатара, не перебивая его, он понимал, что со стариком случилось что-то неладное, но чем помочь ему, не знал.
Вернулась Каркара с кувшином. Она поставила кувшин в угол, взяла казан вместе с треножником и поднесла его к огню.
Дангатар тем временем придумал что-то новое.
— Доченька, ты мне дай что-нибудь отнести, чтобы поблагодарить.
— Кого ты собираешься благодарить, папа?
— Пойду к Сейитмухамед-ишану, попрошу судьбу мою погадать, а то что-то на сердце у меня неспокойно… Надо будет дать ему за гаданье.
Каркара подумала, что ишан, может, вылечит ее отца, и поэтому быстро с ним согласилась:
— Сходи, сходи к нему, папа.
Она вынула из красного чувала кусок белой ткани, завернула в него что-то и передала отцу. Дангатар засунул узелок под мышку, поднялся на ноги и медленно вышел из кибитки.
Дангатар вошел к ишану, поздоровался. Единственный человек, сидевший там, с удивлением посмотрел на пришедшего.
— Ой, оказывается, ты не ишан-ага? Ну все равно.
Полный, круглолицый человек поднялся на ноги. Это был гость Сейитмухамед-ишана, приехавший из Теджена.
— Если ты старше — то эссаламалейкум! Если младше — валейкум эссалам!
Гость протянул руку Дангатару.
— Я, сынок, и не знаю, старше я тебя или младше…
Гость засмеялся:
— Так ты скажи, ровесник, сколько тебе, вот мы и узнаем…
— Я не знаю… И тебе до этого дела никакого нет.
— Считай тогда, я ничего не говорил.
Гость подумал про себя: "Видать, у этого бедняги не все дома".
— А ишана-ага нет?
Гость решил, что, раз человек пришел к ишану, надо быть с ним на всякий случай повежливее, и поспешно предложил Дангатару:
— Вы проходите, проходите, ишан-ага скоро вернется.
— Тогда я лучше в другой раз зайду.
— Ну, как хотите… Так мы вашего возраста и не узнали. А я подумал, мы ведь и сосчитать можем, вы скажите, какой год у вас?
— Год?
— Ну да, год.
— Наверное, зайца.
— А какого зайца?
— Белого, наверное.
— Такого года не бывает, ровесник.
— Ну тогда, значит, черного.
— И такого тоже года нет.
— Нет? Значит, заяц в два муче[71].
Тут гость не выдержал и рассмеялся:
— Значит, тебе всего двадцать пять, да?
Дангатара обидел его смех.
— И это не твое дело, ровесник!
Дангатар постоял секунду, потом круто повернулся и вышел из кибитки.
А гость поднес руку к бороде и проговорил:
— Эй, тоба, тоба[72], ничему не удивляемся! — После этого гость вернулся на свое место и принялся дожидаться Сейитмухамед-ишана.
Едва утихли звуки послеобеденной молитвы, вокруг крепости стало шумно и многолюдно. Люди шли со всех сторон. Сегодня был день скачек, это событие и собрало столько народу.
Хозяева с гордостью смотрели на своих коней, каждый старался найти в своей лошади то, чего не было в остальных. Вокруг толпились зрители — от самых старых до самых маленьких — и шумно спорили о предстоящих состязаниях.
Погода была нехолодной и безветренной, как раз такой, какая и требовалась для скачек. И тем не менее самые ревнивые хозяева покрывали кошмами своих лошадей, чтобы не дай бог не застудить их. Края кошм спускались до самой земли, и это придавало животным совсем необычный и даже чуть страшноватый вид.
Казалось, царящее вокруг возбуждение передавалось и ленивым ишакам, они усиленно двигали ушами, кричали, как будто тоже готовились состязаться.
С одной из сторон к крепости медленно подъезжал ветхий старик на таком же видавшем виды ослике грязно-серого цвета. Сзади его догонял другой, на черном осле. Второй всадник был длиннее первого, и ему приходилось поджимать ноги, чтобы они не волочились по земле. Но вид у него все равно был бравый и веселый.
— Эй, Агаменгли-ага, — крикнул второй первому, — мог бы поменять свою скотинку. Уж больно стара!
Но Агаменгли даже не обернулся, словно эти слова относились не к нему. И, как бы стараясь показать, что ослик его еще вполне пригоден для езды, поддал ему пятками в бока, но ослик не обратил никакого внимания на пинки своего наездника.
— Ай, не мучай животное! — закричал снова старик на черном осле. — Ты его хоть до смерти избей, он быстрее не пойдет, только рассыпаться может! — и с этими словами обогнал соперника.
— Гони, гони, джигит! Кто первый придет, тому овцу дадут! — ехидно подбодрил его хозяин белого осла.
А длинноногий старик все дальше и дальше удалялся от Агаменгли, высоко держа голову и гордо потряхивая космами длинношерстной папахи. Но и этого лихого наездника поджидало несчастье. Путь его пересекали лошади Ходжама Шукура. Одна из них, недовольная тем, что ее не пускают вскачь, проходя мимо ослика, свирепо поглядела на него и вдруг бросилась в его сторону. Наездник успел натянуть поводья и удержать лошадь, но ослик с перепугу так подпрыгнул, что старик хоть сам и удержался в седле, но все-таки уронил наземь свою красивую папаху. Папаха была у него одна, он очень дорожил ею, надевал только по самым большим праздникам, и поэтому теперь страшно разозлился на не в меру резвую лошадь.
— У, чтоб тебе мытом заболеть! — злобно проворчал он на нее.
