— Что ж, — буркнул Саруман, — значит, это еще одна из причин, по которым Гэджу не стоит покидать Изенгард… ты со мной согласен, Гэндальф?
— О да, еще бы! — сердито проворчал Гэндальф. — А
Саруман не ответил.
— Мы здесь для того, чтобы хранить этот мир в Целостности и Равновесии, а не для того, чтобы расшатывать это Равновесие всеми мыслимыми и немыслимыми способами, — со вздохом заметил Гэндальф. — А ты бываешь очень уж… смел, безудержен и напорист в своих изысканиях.
— Может, и так. — Саруман устало опустил веки. — Но я всегда знаю, когда нужно остановиться, Гэндальф.
— Рад слышать. Но в таком случае тем более не могу понять, почему именно Гэдж…
— Ты много чего не можешь понять, Грейхем. Спокойной ночи.
Это была жирная и решительная точка, поставленная прямо посреди разговора, и ледяной тон Белого мага являлся ясным тому подтверждением: продолжать скользкую и неприятную для него беседу Саруман был ни в коем случае не намерен. Спорить и возражать было бессмысленно, так что Гэндальф счел за лучшее молча подняться, взять жестяную коптилку, заправленную чадным лампадным маслом, и, сдержанно кивнув Саруману на прощание, направиться восвояси, в свою каморку. Продолжать яростные и горячие прения с собеседником ему теперь оставалось лишь мысленно, увы…
Длинная высокая лестница была мрачна и пуста, тусклое пятно света прыгало перед магом по каменным ступеням. На подоконнике в глубокой оконной нише сидел Гэдж, обхватив руками колени и глядя на звезды; заслышав шаги волшебника, он живо поднялся ему навстречу.
— Мастер Гэндальф! Ну… что?
Волшебник старался держать коптилку подальше от себя — так, чтобы его лицо оставалось в тени.
— Что «что»?
— Вы ведь говорили с учителем, правда? И… что он сказал?
«Что тебе ни при каких обстоятельствах лучше не покидать Изенгарда, друг мой». Волшебник секунду-другую молчал, прежде чем ответить.
— Извини. Речь шла не о тебе.
— А-а… э… ну… понятно. — Орк был так страшно разочарован, что даже не сумел сразу подобрать нужных слов. — Ну… ладно. Все ясно. Я, собственно, ничего другого не ожидал. — Гэндальфу показалось, что он расслышал прошелестевший в темноте тихий вздох. — Ну что ж, раз так… доброй ночи.
Рассвет над Изенгардом поднялся сырой и серый. Над рекой клубился туман, где-то хриплым лаем перегавкивались сторожевые псы, лениво фыркали лошади в конюшнях, на западной стене звонко протрубил рожок, знаменуя смену караула. Сидя на ступенях Ортханка и завтракая прихваченной на кухне пшеничной лепешкой, Гэндальф, поддернув подол плаща, разглядывал свои изношенные, изрядно побитые жизнью сапоги, которые, по совести говоря, уже давно просились на отдых — да волшебнику все было как-то жаль с ними расстаться…
В затылок мага уперся чей-то взгляд — холодный и острый, словно укол. Гэндальф обернулся: на верхней ступени лестницы, кутаясь в старый, темно-бирюзового цвета плащ, стоял Саруман.
Гэндальф слегка удивился, он не ожидал увидеть собрата по Ордену нынешним утром.
— Ого. Добрая зоря, дружище. Вышел проводить… то есть, гм, спровадить неугодного гостя? Так сказать, воочию убедиться в моем скорейшем отбытии, м-м?
Белый маг взглянул на Гэндальфа сверху вниз, с высоты лестницы — так, что волшебнику разом захотелось оставить шутливый тон. Лицо Сарумана было серым.
— Что случилось? — пробормотал Гэндальф.
Белый маг безо всякого выражения смотрел поверх его головы.
— Бран умер два часа назад.
— Бран? Умер? Ты же говорил, что он выживет!
— Он не выжил. — Саруман явно скупился на объяснения, и Гэндальфу показалось, что это не просто так.
— Скажи — это случилось из-за…
— Нет. Гэдж тут ни при чем. Он все сделал правильно, так, как и следовало. Но… переливание вызвало неожиданные осложнения.
— Какие осложнения?
— Сердцебиение, одышку, жар, боли в мышцах… Да без разницы, какие, главное — несовместимые с жизнью! Кровь Эстора почему-то не подошла Брану, вот и все.
— Почему не подошла?
— Не знаю. — Саруман, какой-то нестерпимо прямой, словно сосна, зашагал вниз по лестнице, поравнялся с волшебником и, крепко взяв Гэндальфа под локоть, чуть ли не силой увлек за собой. — Пойдем-ка, Серый, я хочу сказать тебе пару слов.
Быстро светало. Где-то у северной стены, возле хозяйственных построек, сипло и как-то неуверенно, точно пробуя голос, пропел петух. Парк лежал, погруженный в рассветную дремоту, чашечки цветков были еще закрыты, на траве прозрачно посверкивали недолговечные капли росы, на берегу пруда, вяло покрякивая, сонно сгрудились утки. Саруман решительно шагал вперед твердой размашистой походкой, по-прежнему крепко держа Гэндальфа под локоть, но не произносил ни слова, погруженный в себя — и, лишь когда Ортханк остался далеко позади, наконец заговорил: бесстрастно и отрывисто, точно спеша поскорее покончить с обязательным и крайне неприятным для него делом:
— Вот что, Серый. Вероятно, бесполезно в очередной раз спрашивать тебя, не передумал ли ты относительно своих намерений, касающихся Черного Замка?
— Бесполезно, Саруман.
