Гэндальф секунду-другую не отвечал. Стоял, прислонившись плечом к стволу ближайшего дерева, опустив голову, задумчиво перебирая в ладони кончик собственной бороды.
— Это не походило на личный дневник… А книги пишут для того, чтобы их читали, разве не так?
— «Книги»! Ну да… — хрипловатый голос орка подозрительно дрогнул. — К-какие-то дурацкие сказки… глупые и нелепые… над которыми можно только смеяться…
— У меня и в мыслях не было над ними смеяться, поверь.
— Ну да. Ты же сам сказал, что это… «забавно»!
Волшебник наконец оставил в покое свою и без того растрепанную бороду. Заложил ладони за пояс. Устало вздохнул.
— Ну, кое-что забавно, а кое-что и нет. Любое искусство требует терпения, труда и настойчивости, и глупо рассчитывать, что первые пробы пера будут подобны изящным поэтическим жемчужинам признанных мастеров. — Он внимательно посмотрел на орка. — Я не думаю, что ты должен был бросать свои рукописи в огонь только потому, что я… осквернил их своим грубым прикосновением. Это было… неправильно, Гэдж.
Орк пожал плечами. С таким безразличным видом, с каким только мог.
— Мне теперь все равно, Гэндальф. Вряд ли я когда-нибудь вновь, ну… возьмусь за перо. Хватит с меня.
— Почему?
— Да зачем? Чтобы окончательно прослыть посмешищем? Дара-то у меня все равно нет…
— С чего ты решил, что нет?
— Если бы был, ты бы не стал потешаться над этими… этими… ну, в общем, просто не стал бы потешаться, ведь так?
— Я не потешался.
— И, честно тебе скажу — на самом деле я уже давно собирался все это спалить, просто мне, того… не хватало духу, что ли. Так что я сейчас тебе даже благодарен… ты помог мне сделать последний решительный шаг, отбросить, ну, всякие сомнения и дурацкие сожаления… и… и… вот так! — Он задохнулся и умолк, не в силах продолжать: слова у него внезапно закончились прямо на середине предложения.
— Ах вот оно что… — Гэндальф вновь немного помолчал. Лицо его в неверном сумеречном свете было странное, какое-то напряженное, неуловимо изменчивое, уголки губ едва заметно подрагивали — то ли он действительно сочувствовал собеседнику, раскаиваясь в содеянном, то ли изо всех сил старался не рассмеяться. — Ну что ж, раз так… Пойдем, Гэдж, я думаю, нам лучше вернуться.
— Вернуться к чему? — спросил орк мрачно.
— К костру, — спокойно отозвался волшебник.
* * *
Костер на дне лощины почти прогорел.
Лишь кое-где на тлеющих красноватых углях виднелись скрюченные, обгоревшие клочки бумаги; налетевший ветерок подхватил их, закружил в воздухе, развеял по лесу невесомый седой пепел. Гэдж старался на них не смотреть, на эти жалкие кремированные останки воина Анориэля и иже с ним; горло его вновь болезненно сжалось, ощущение непоправимой утраты внезапно стало таким сильным и невыносимым, что впору было начать отчаянно рыдать и рвать на себе волосы.
Но он сдержался. Привел свои недостойные чувства к повиновению. Крепко сжал губы. И лицо его стало холодным и неподвижным, каким и должно быть у истинного мужчины — спокойной, невозмутимой и бесстрастной каменной маской… по крайней мере, он изо всех сил на это надеялся.
Гэндальф бросил на краснеющие угли охапку сухого валежника, коснулся её кончиком посоха, негромко произнес: «Наур!» — и огонь в очаге вновь весело вспыхнул, затрещал бойко, радостно и приветливо. Волшебник опустился на землю возле костра, пошарил в своей котомке, достал неизменную вересковую трубку и кожаный кисет. Рассеянно покрутил их в руках, как будто забыв, зачем они ему вдруг понадобились.
— Это Саруман тебе сказал? — прочищая чашу трубки обернутым в платок грязноватым пальцем, спросил он у Гэджа.
— Что сказал?
— Что у тебя… нет дара?
— Нет, он мне ничего не говорил, — пробурчал Гэдж. — Почему ты спрашиваешь?
— Просто так. Нельзя спрашивать? — Волшебник неторопливо развязал кисет, насыпал в трубку щепотку табачных листьев, мягко и аккуратно её примял. — Ты, я вижу, о своем учителе совсем не вспоминаешь в последнее время.
Гэдж стиснул зубы. Его «бесстрастная каменная маска» как-то жалко и неожиданно поплыла с лица, и отчаянным усилием воли он поспешил водрузить её обратно.
— А чего мне о нем вспоминать? Он там, в Гондоре, тоже не сильно-то обо мне тоскует.
— Ты по-прежнему на него зол…
— Это вопрос?
Гэндальф покачал головой. Он наконец набил трубку и, запалив от костра сухой прутик, принялся сноровисто её раскуривать. Гэдж сидел, опустив голову, не глядя на мага, и палочкой чертил на земле перед собой какие-то фигуры, знаки, рисунки, возводил целый частокол изогнутых, параллельных, ломаных линий. Он, конечно, кривил душой: увы, Саруман по-прежнему занимал в его мыслях куда большее место, чем ему этого хотелось бы.
— Мне вот что интересно, — едва слышно пробормотал он, — догадался он все-таки, от чего умер этот бедолага Бран, или нет? Он говорил, неудача была связана с составом крови… кровь Эстора по каким-то причинам оказалась не подходящей для Брана, но по каким — непонятно…
— А ты бы хотел это узнать, Гэдж?
— Конечно, хотел бы, что за вопрос… Странное дело: Эстор и Бран были друзьями… а вот кровь их почему-то оказалась того, ну… недружественной.
