Они сидели на опушке леса, под огромным дубом, растущим на пригорке чуть поодаль от основного лесного массива. Это было великолепное дерево: высокое, мощное, широко раскинувшее над головами путников густую шелестящую крону. Выросший на приволье, гигант разительно отличался от своих собратьев, жмущихся друг к дружке в лесной чаще и казавшихся рядом с этим могучим исполином худосочными заморышами; одинокий, гордый, величественный, не боящийся ни ветров, ни гроз, ни бурь, дуб глубоко пустил корни в жесткую степную почву и был монументален, крепок и непоколебимо уверен в себе. «Совсем, как Саруман», — невольно думалось орку.
— Н-да, ничего не скажешь, красивое дерево, — промолвил Гэндальф, неторопливо обходя дуб кругом, поводя рукой по его морщинистой, покрытой зеленоватым налётом мха бурой коре. Глухо присвистнул откуда-то с другой стороны ствола. — Посмотри-ка сюда.
Гэдж, слегка заинтригованный, подошел к волшебнику. И обнаружил на противоположной стороне дерева огромную трещину, рассекающую ствол сверху донизу, точно огромный незаживший шрам — видимо, то был давний след удара молнии. Жизнерадостной листвы на пораженной стороне дуба не имелось, и раненное дерево по-стариковски бессильно простирало к небу сухие и серые, лишенные зелени омертвелые сучья. На внутренней, черной, словно опаленной огнем поверхности дупла деловито трудились жуки-древоточцы, внизу натекла темная, пахнущая гнилью лужа — скорбный след последнего проливного дождя; у подножия ствола громоздился каскад твердых, как камень, разбухших от сытости грибов-паразитов.
— М-да. В том-то, видимо, и заключается обратная сторона независимости, свободы и гордого одиночества, — помолчав, заметил маг. — Приходится время от времени испытывать на себе самую сокрушительную мощь ветров, гроз и прочих жизненных бурь.
— Ты это к чему? — не понял Гэдж. — К тому, что не стоит выделяться из толпы, чтобы не навлекать на себя громов и молний, так, что ли?
— Ну, это я к тому, что в группу деревьев, стоящих тесно, кучно, сплоченно и дружно, молния никогда не ударит.
— Так то оно так… Но с чего ты взял, что именно
Гэндальф сосредоточенно выбирал с подола плаща колючие шарики цепкого полевого репья.
— Ну почему же сразу «душа́ и давя»? Какое-то у тебя орочье мышление, друг мой…
— А каким оно должно быть, эльфийским? Сам же видишь — у них там, в сплоченной дружественной общине, житуха что-то не очень… Прозябаешь всю жизнь в унылой серой толпе, гнобишь изо всех сил соседа, завидуешь тому, кто повыше и посильнее, и думаешь, что так оно всё и полагается. А стоит тебе лишь чуть-чуть отдалиться от других, вырваться из общего гурта и широко раскинуться на приволье, как тут же явится всеблагой Эру и огреет тебя молнией по затылку… чтоб ты особо-то из своей дремучей чащобы и не высовывался.
— Экий ты философ… Что ж, за свободу и независимость всегда приходится дорого платить. И порой навлекать на себя громы небесные. А даже самый сильный и уверенный в себе человек не всегда безупречен и неуязвим, и после, гм, удара молнии может ненароком… загнить изнутри.
— Пусть так. Но это дерево не мертво, Гэндальф. Оно не упало и не превратилось в трухлявый пень! Пусть ему довелось подпасть под удар стихии — но этот дуб выстоял, он не сдался, он по-прежнему могуч и зелен, пусть и покрыт ранами и старыми шрамами…
Волшебник ласково похлопал исполина по крепкой бурой коре.
— Ну что ж, пожелаем ему удачи в его нелегкой борьбе с ранами, старыми шрамами и, гм… внутренней гнильцой. Вижу, ты достойный ученик своего учителя, Гэдж.
— Почему?
— Ты пересказываешь его образ мыслей, друг мой.
— И что в этом плохого? — помолчав, спросил орк.
Гэндальф сделал вид, будто не расслышал.
* * *
Когда дневная жара немного спа́ла, они пустились в дальнейший путь.
