— Скотина ты, Каграт! — визгливо закричал Гнус, брызгая слюной. — Где я тебя завтра искать буду — у лешего за пазухой на волчьем перекрестке? Я и так из-за вас в сплошном дерьме… Трофеи вам добываю в поте лица — а вы даже удержать их толком не можете, дуболомы! А цены?.. Знаешь, какие нынче цены на шерсть, на кожи и на все ваше прочее добро? Себе в убыток скупаю, если тебе неведомо! А ты последний кус хлеба у меня отнимаешь… Разорить меня хочешь, сволочь, совсем по миру пустить, да?
Каграт, стоя в воротах, на секунду обернулся.
— Ну так напиши донос в Крепость, — злобно прошипел он, — может, тебе там и возместят твой убыток… коли жалоба твоя ненароком по закоулкам не заплутает. То, по каким ценам ты кожи и шерсть скупаешь, мне ведомо… себя ты не обидишь, жрешь от пуза и спишь на мягком, в отличие от твоих соседей-голодранцев! Сосешь соки изо всех встречных-поперечных, чисто гнус, от бабы твоей и вовсе один жмых остался — не баба, а сушеная селедка! Посадить бы тебя для науки на вилы — да некогда уже, время поджимает… чтоб тебе лопнуть вскорости от твоей несусветной жадности! — Он пнул валявшееся на земле пустое ведро и зашагал вслед за ушедшим обозом: последние мулы уже скрывались под темным пологом ночного леса, будто за плотным, как войлок, глухим и тяжёлым занавесом.
И Гарх, так и не придумав ничего лучшего, счел единственно верным решением направиться за орками следом — благо на ворона, как и прежде, никто ни малейшего внимания не обращал. Только коровий череп, висевший на заборе, неотрывно смотрел ему вслед долгим и пустым равнодушным взглядом…
Сожженная деревня выглядела жутко.
Среди черных обгорелых развалин торчали желтовато-белые печи — точно кости, просвечивающие сквозь разлагающуюся плоть неведомых мертвых чудовищ. В воздухе пахло гарью — этот запах впитался во все вокруг, плотной марью стоял в воздухе, въедался в легкие, отвратительно прилипал к телу. Среди остатков жилищ бродили какие-то люди, копошились в развалинах — не то бывшие хозяева, не то просто мародеры, желающие поживиться чужим уцелевшим добром…
Гэндальф смотрел на пепелище с вершины холма, приложив ребро ладони ко лбу, и лицо его было мрачным, обеспокоенным, накрытым непонятной тенью — и вряд ли это была просто тень от полей шляпы. Хмуро оглянулся на Гэджа, стоявшего за его спиной. Неохотно мотнул головой:
— Обойдем.
Гэдж не спорил. Идти в сгоревшую деревню ему совершенно не хотелось. Да и нечего там было делать…
…Они по-прежнему брели по бесконечной унылой степи. Но река была уже близко — там и сям начали появляться небольшие рощицы, в распадках меж холмами зеленели купы кустов, иногда в овражках жизнерадостно журчал ручеек, неизменно струящийся к северу. В небе висел силуэт не то ястреба, не то беркута, высматривающего добычу среди густой степной травы. Пахло полынью, донником, пылью, сухой землей. Волновался ковыль под ветром, по обочинам дороги шныряли ящерицы, бежали над головой легкие облачка, волоча за собой по земле огромные полотнища тени…
— Лошади, — сказал Гэдж.
Волшебник обернулся.
— Что?
— Лошади. С полдюжины или около того, — орк прислушивался. Он опустился на колени и приложил ухо к земле. — Скачут сюда.
Гэндальф сошел с дороги и выглянул из-за гребня ближайшего холма. Несколько всадников — около десятка — мчались по травянистой равнине, и солнце поблескивало на их начищенных стальных шлемах и остриях поднятых к зениту копий. Посверкивали кольчуги, побрякивало оружие, земля дрожала под дроботом четырех десятков подкованных копыт…
— Беги в ближайший овраг, — через плечо бросил волшебник орку. — И носа оттуда не высовывай, пока я не скажу, понял?
— Опять? — Гэдж возмутился. — Почему я все время должен ото всех прятаться? Я же ничего не…
— Быстро! — гаркнул Гэндальф: всадники были уже неподалеку. Гэдж скатился с холма, нырнул в придорожный овражек, под защиту густых кустов, уткнулся носом в пучок травы, затаился, замер. Всадники нагрянули, разом заполонив собой всё пространство, окружили волшебника: вжавшись в землю, Гэдж видел рядом огромные копыта серых лошадей, чьи-то огромные сапоги в огромных стременах, огромные деревянные щиты, крашенные охрой и известью. Всадники — все, как один — были рослые, плечистые, облепленные железом: лица их были угрюмы и суровы, из-под шлемов выбивались пряди светлых волос. Один из них — видимо, десятник — что-то коротко и отрывисто спросил у волшебника. Гэндальф покачал головой и что-то ответил — негромко, но так же коротко и отрывисто. Десятник обернулся к своим соратникам, зычно гикнул — и лошади сорвались с места, унося всадников куда-то дальше к северо-западу, только земля опять страдальчески загудела под копытами, порскнула прочь испуганная синица, да взметнулись к небу серые клубы пыли. Один из конников обернулся и что-то небрежно бросил на дорогу к ногам Гэндальфа.
