Я добрела по коридору в сторону гостиной, где причитала Глафира и бормотал что-то Фирс. Их обступили Петр, мужики и бабы со двора. Народу было столько, что у меня чуть не началась паника. Толпы в это время хорошего ничего не предвещали.
— Так вот и спасся, - подытожил рассказ Фирс. – По гроб им обязан теперь. И за себя, и за барина.
— От смерти спасти – благое дело. Не должник ты нам, Фирс, - один из незнакомцев, стоящих ко мне спиной, ответил густым красивым басом.
— Пойдем, Иваныч. Им и без нас тут есть чем заняться. Коли городничего звать не станете, то и дело наше маленькое, - второй, помельче и не такой голосистый, дернул первого за рукав, и они двинулись к выходу.
— Погодите, я вам чичас чего дам-то, - Нюра бросилась за ними.
Толпа у стола рассосалась, и мне открылась картина: Фирс с заплывшим глазом, рассечённой бровью и губой сидел перед большим тазом со снегом. Периодически он комкал снежки и прижимал их то к брови, то к скуле, то к нижней челюсти. Если бы он молчал, я ни за что бы не узнала в этой синей физиономии нашего Фирса.
— Бросить пора эту мастерскую. И чего туда ездить? Продать все и уехать из этой дыры! – расхаживая по комнате гоголем, Петр не говорил, а вещал, будто кто-то его слушал. - Крестьяне бунты поднимают, вот и кидаются на всех, кого видят. Я бумагу буду писать в высший совет. И по моей земле, и по тому, что глава тут не справляется.
Заметив в дверном проеме меня, он криво улыбнулся. И я не знала, что значит эта улыбка.
Отец Илья, которого все без разбора звали «батюшкой», оказался вовсе не таким уж седобородым старцем, каким я его себе представляла. Службу в церкви служил не он. А Осип хотел попасть непосредственно к Илье.
Если бы я этого Илью встретила в нашем времени, нисколько бы не удивилась, потому что выглядел он, как пятьдесят процентов служителей церкви в будущем. Лет сорок, поджарый, но не тощий, словно не забывал и физический труд. Волнистые темные волосы, старательно зачесанные назад, такая же кудрявая аккуратная борода, темные, с поволокой глаза.
На таких вот «батюшек» хочется смотреть. Покой в нем не напускной, не временный – видно во взгляде и смирение, и интерес к жизни. Таким верят!
— Надежда, можешь не придумывать ничего… Осип Германович как на духу во всем признался. Судить – не мое дело, раз вы оба решили сотворить свое, - отец Илья вышел из церкви, за порогом которой они долго говорили с барином. Я не пошла с ними, зная, что такие дела лучше решать один на один.
— Да, отец. Мне добавить нечего. Как помощница и даже как заступница я перед Богом могу клятву дать. И кажется мне, что вот так открыто признаться лучше, чем по красивому обману, когда родители сватают. Богу виднее, что в нашем сердце, - спокойно, как себе, ответила я.
— Благодарствую, Надежда. Иди с Богом. Мы все обговорим с Осипом Германовичем, - губы священника чуть растянулись в улыбке, но он будто бы сдерживался. А я была рада, что ничего не напортила.
Осип приехал домой вечером и, вызвав к себе, рассказал:
— Отец Илья нас через неделю обвенчает. Документы я тебе за это время справлю. Не передумала?
Осип с виноватым взглядом уставился на меня. Но я понимала, что его сейчас не только это беспокоит. «Розовые очки» упали с глаз: близкие, как он себя ни обманывал, оказались тварями еще теми.
— Не передумала, барин. А ты за меня не переживай. Мне сейчас защиту надо и покойно пожить, ума набраться да мало-мальского опыта. А вам бы не раскисать. Глаз у нас теперь много. Фирс ведь тоже не дурак. Молчит, а понимает, где собака зарыта. Пойду я. А вы ничего из их рук не принимайте до венчания да похода к поверенному.
— Иди, Наденька. Ой, чего будет! – закачал он головой.
Я бы тоже готова была присоединиться к своему жениху. Да вот только меня успокаивало одно: лицо Петра, когда поймет, кто его оставил на бобах. Это и грело.
— Ты в воду опять курнулась, али по голове кто ударил? – только и смогла сказать повариха, когда я, собрав свою верную троицу, призналась, что на днях выхожу замуж за барина.
— Нет, Нюра. Мы с ним все обсудили. Только так Петра прижучить можно. Поглядим, чего он удумает, когда узнает, что хоть трижды батюшку убей, ничего не получит, - ответила я и посмотрела на Глафиру, все еще сидящую с открытым ртом.
— Хорошо придумали, Надя, только вот… кто тебя после такого замуж возьмет? – тяжело вздохнув, спросил Фирс.
— А я не тороплюсь. И без этого люди живут, - я смотрела то на одного, то на другого.
— Ты, значится… барыней нашей станешь? – наконец, выдала Глафира.
— Ага. И тебя по делу и без буду гонять, как сидорову козу, - пошутила я, но забыла, что Глаша наша шуток не понимает от слова совсем.
— За чо-оо? – скуксившись, собиралась выть Глаша.
— Нет больше крепостных, Глафира. Значит, и барыней я никому не стану. Только ты помолчи пока, раньше времени эти новости рассказывать никак нельзя.
— Боишься Петру «подарочек» испортить? – словно поняв, что меня радует особенно, точно предположил Фирс.