За завтраком все пребывали в отличном настроении. Кроме Лидии. Об этом и запереживал наш «кавалер».
И через сорок минут у меня было разрешение на поездку, нужная сумма денег, благословение мужа и наказ: коли чего, обращаться к Петру. И адрес Петра, указанный в письме.
А через пару часов мы с Фирсом гнали в Троицк, надеясь, что благодаря этому застанем рейс пораньше. Если он, конечно, был.
В поезд я села только утром. Фирс не оставил меня наедине с тревожными мыслями, пока не усадил в купе и не перекрестил тронувшийся вагон. За это я была ему благодарна от всей души.
Усталость после двух бессонных ночей сделала свое дело. Заснула я моментально и проснулась перед закатом, несмотря на то, что кто-то в купе садился, кто-то выходил. Через пять дней, прибыв в Петербург, я, не видя ничего вокруг, взяла экипаж и поехала по адресу, который написала женщина. Я мечтала только об одном: застать ребенка там. Хоть с Кларой, хоть без нее. Раннее утро и непроглядный туман, зябкая и пахнущая почему-то солидолом столица навевали тоску и страх.
Когда через сорок минут экипаж остановился перед трехэтажным каменным домом с облезлым фасадом, где на тротуаре в луже чего-то серого спал пьянчужка, мне стало нехорошо.
Дом этот стоял на окраине Санкт-Петербурга, где тротуары тонули в грязи, а утренний туман, словно саван, окутывал это прибежище.
Обшарпанные, осыпающиеся стены, кое-где покрытые слоем черной сажи, выворачивались наружу, как будто пытались исторгнуть все, что прятали в себе. Окна, похожие на глаза старика, тускнели от пыли и боли. Некоторые были заколочены, а другие пронзали зловещими пустыми проемами в полумраке.
Двери парадной, будто зев в преисподнюю, распахнуты. Внутри обстановка едва ли была лучше: грязные полы, пропитанные зловонием и следами пребывания не самых счастливых и не самых достойных людей.
Каждый звук здесь, будь то скрип половиц или шорох ветра, казался криком отчаяния, отголоском судеб, изможденных не оправдавшимся терпением и безысходным страданием. Этот дом, как молчаливый свидетель, хранил в себе истории нищеты, разбитых надежд и боли.
Все мое естество противилось этому месту, а ноги в любую секунду готовы были повернуть назад, на улицу, в густой, как поминальный кисель, туман. И бежать, бежать отсюда подальше.
Свет пробивался на лестницу из окон едва-едва, но помогал видеть ступени, двери и закопченные стены. Нужный номер квартиры оказался на втором этаже. Кто-то кашлянул, потом хлопнула дверь, и звуки, словно пробуждая друг друга, начали возникать то за одной, то за другой стеной.
Я прислушалась. Там, куда я собиралась постучать, возился кто-то возле самой двери. Осторожно ударив костяшками пальцев по облезлой фанере, я отошла в сторону, потому что казалось: сейчас дверь распахнется, и на меня кинется с ножом в руке тип, похожий на того, что лежал на улице.
Дверь отворилась, женщина с масляной горелкой появилась в дверном проеме. Посмотрела по сторонам и, заметив меня, замерла. Только одним взглядом, пристально исследующим меня, она давала понять, что жива. Растрепанные волосы, желтеющий уже синяк под правым глазом, заеды – корочки на потрескавшихся губах.
— Тебе чаво, барышня? – в голосе ее была претензия и любопытство одновременно.
— Яа-аа… Вот, у меня письмо от… - я знала наизусть, что женщину, отправившую его, зовут Ольга, но под этим взглядом моментально все забыла.
— Ольгу? Проходи, - бросив взгляд на уже затертый знатно конверт, она отошла от порога и пропустила меня внутрь.
В нос пахнуло немытыми телами, туалетом, плесенью, сыростью – всем, что могло пахнуть отвратительно и соответствовать статусу этого места.
— Вон туда, за печь, - она указала на встроенную в угол бывшую когда-то светлой печку-голландку и исчезла в ближайшей комнате.
Я постучалась и долго прислушивалась к тишине за дверью, надеясь услышать за ней детский лепет. Да хоть и плач! Я молила Бога лишь о том, чтобы ребенок был там. Я не могла с пустыми руками возвратиться домой. И не хотела пока даже представлять, найду ли Петра. И если найду, то в каком состоянии.
— Тсс, - послышалось из-за двери, и часть груза с моей души упала.
Щелкнула щеколда, явно мощная и совсем не подходящая к двери, которую можно вынести ударом ноги.
— Ты кто? – заспанное личико, тонкое, даже изящное, с красиво вздернутым носиком и окаймлённое копной рыжих волос, появилось в небольшой щели. Девушка явно держала дверь ногой, боясь непрошенных гостей.
— Я Надежда. Вы прислали мне письмо. Прошу, откройте. Я одна и боюсь… - я осмотрелась и снова встретилась взглядом с той, что могла быть Ольгой.
— Проходите, только тихо. Я снимаю тут койку. Нас шестеро. Некоторые недавно вернулись с работы, - дверь приоткрылась чуть больше, и я увидела тесно заставленное койками пространство. Девушка, тонкая и почти прозрачная, как и черты ее лица, лавировала между лежанками в сторону большого окна, а потом резко повернула направо. Там, за тряпичной занавеской стояли еще три кровати.
— А ребенок? Клара вернулась? – я больше не могла ждать, и вопрос вырвался из меня.