Далее Радищев продолжает: «На дешевое охотников всегда много. Наступил день и час продажи. Покупщики съезжаются. В зале, где оная производится, стоят неподвижны на продажу осужденные.
Старик лет в 75, опершись на вязовой дубинке, жаждет угадать, кому судьба его отдаст в руки, кто закроет его глаза. С отцом господина своего он был в Крымском походе, при фельдмаршале Минихе; в Франкфуртскую баталию он раненого своего господина унес на плечах из строю. Возвратясь домой, был дядькою своего молодого барина. Во младенчестве он спас его от утопления, бросясь за ним в реку, куда сей упал, переезжая на пароме, и с опасностью своей жизни спас его. В юношестве выкупил его из тюрьмы, куда посажен был за долги в бытность свою в гвардии унтер-офицером. Старуха 80 лет, жена его, была кормилицею матери своего молодого барина; его была нянькою и имела надзирание за домом до самого того часа, как выведена на сие торжище. Во все время службы своей ничего у господ своих не утратила, ничем не покорыстовалась, никогда не лгала, а если иногда им досадила, то разве своим праводушием.
Женщина лет в 40, вдова, кормилица молодого своего барина. И доднесь чувствует она еще к нему некоторую нежность. В жилах его льется ее кровь. Она ему вторая мать, и ей он более животом своим обязан, нежели своей природной матери. Сия зачала его в веселии, о младенчестве его не радела. Кормилица и нянька его были его воспитанницы. Они с ним расстаются, как с сыном.
Молодица 18 лет, дочь ее и внучка стариков… Детина лет в 25, венчанный ее муж…»
Дабы еще более подчеркнуть несправедливость происходящего, писатель делает молодую крестьянку жертвой насилия со стороны барина. На ее руках – младенец – «плачевный плод обмана или насилия, но живой слепок прелюбодейного его отца».
Всех этих людей продают с молотка. Все они совершенно бесправны, не исключая младенца – потомка, быть может, знатного рода. «Едва ужасоносный молот испустил тупой свой звук и четверо несчастных узнали свою участь, – слезы, рыдание, стон пронзили уши всего собрания. Наитвердейшие были тронуты…» – пишет Радищев.
Радищев сравнивал торговлю крепостными в России и чужестранный обычай продажи черных невольников – и не находил различий. За свое безоговорочное осуждение крепостничества писатель был назван императрицей «бунтовщиком хуже Пугачева», арестован и отправлен в ссылку.
На ярмарках порой устраивали аукционы, где крепостных продавали с молотка. Лишь в 1771 г. Екатерина II запретила продажу крестьян на ярмарках. Наверное, это решение было принято потому, что ярмарки часто посещали иностранцы и воспринимали подобные аукционы как свидетельство «русской дикости». Хотя, справедливости ради, надо указать, что даже в кичившейся своей прогрессивностью Британской империи работорговля была запрещена лишь в 1806 году, а полностью рабство в колониях было отменено в 1838-м.
Но вернемся к российским «рабьим рынкам»! Молодых привлекательных девиц продавцы старались принарядить перед продажей: часто их покупали для постельных утех. Некоторые помещики даже делали из торговли людьми нечто вроде бизнеса: отбирая самых красивых девочек десяти – двенадцати лет, они обучали их музыке, танцам, шитью, причесыванию и прочим вещам, а в пятнадцать лет перепродавали – в горничные или в любовницы. Аналогичной «дрессировке» подвергались и мальчики – только учили их разным ремеслам. Обучение крепостного ремеслу стоило гроши, но зато цена на него возрастала втрое.
К.В. Лебедев. Продажа крепостных с аукциона. 1910
Крестьяне и крестьянки до такой степени свыкались со своим угнетенным положением, что нисколько не противились своей участи. Устав стоять на солнцепеке, они даже могли сами себя рекламировать, крича: «Купи нас, купи!» Им было все равно, кому служить.
Ни продавцы, ни покупатели не стеснялись происходящего.
Объявлениями о таких продажах пестрела газета «Ведомости»: «Продается девка и поезженная карета», «В приходе церкви св. Николая Чудотворца, в школе продается собою видная и к исправлению горничной работы способная девка и хорошо выезженная лошадь».
За молодую девушку обычно просили 25 рублей, за хорошего работника – 40 рублей, старики шли совсем дешево – по 30–50 копеек, а дети и того дешевле – по гривеннику. К сравнению: породистый борзой щенок стоил около трех тысяч рублей. Порой продавали мужа от жены, жену от мужа.
Помещики часто продавали своих крепостных крестьян «на вывоз». Например, при заселении Крыма. Даже сам Суворов, «отец солдатам», деловито писал своему знакомому: «Многие дворовые ребята у меня так подросли, что их женить пора. Девок здесь нет, и купить их гораздо дороже, нежели в вашей стороне; купи для них четыре девки от четырнадцати до восемнадцати лет, лиц не очень разбирай, лишь бы были здоровы».
Годы шли, а в отношении продаж крепостных почти ничего не менялось. Продажа людей «на своз» в другие губернии была самым рядовым явлением.
