«Царствуй, кто тебе мешает?»
«Говорят, на склоне дней
тело нищее ветшает,
жизнь становится трудней,
лысым волком в чаще бродит,
воет, щурится на свет,
а потом и вовсе сходит
на космическое нет.»
«Помнишь, песню пел такую —
про кошмар небытия —
бард, нелестно критикуя
человеческое «я»?
Жизнь – вздыхал он – миг единый,
так, минута или две,
и сравнил ее со льдиной,
проплывавшей по Неве.»
«Я не пробовал – не знаю.
Мопассан, конечно, Ги,
но моя судьба иная,
и другие пироги.»
«Хорошо припасть на лоно
музы.» «Пепел ли, зола —
мне вообще идея склона
совершенно не мила.»
Слушай: в небытии одинаковом,
то сжимаясь, то щерясь навзрыд,
дура-юность, что ласковый вакуум
в стеклодувном шедевре горит —
только делится счастьем с которыми
голосят без царя в голове,
с дребезжащими таксомоторами,
что шуршат по январской Москве, —
и принижен, и горек он, и высок —
мир, ушедший в тарусский песок —
строк, ирисок, ржавеющих вывесок,
лёгких подписей наискосок…
А земля продолжается, вертится,
голубая, целебная грязь…
так любовь, ее дряхлая сверстница,
в высоту отпускает, смеясь,
детский шарик на нитке просроченной —
как летит он, качаясь, пока
по опасным небесным обочинам
просят милостыни облака!
Как под утро, пока ещё светится
зимних звёзд молодое вранье,
серой крысой по Сретенке мечется
суеверное сердце моё!
Хорошо вдалеке от обиженных,
огорчённых отеческих сёл
в телевизор глядеть обездвиженный,
попивать огуречный рассол,
вспоминая горящих и суженых,
чтобы ласково чайник кипел,
чтобы голос – пристыженный труженик —
уголовную песню хрипел.
Серый выдох стал сумрачным навыком —
но в апреле, детей веселя,
по наводке рождается паводок
и неслышно светлеет земля.
Се – с косичками, в фартучке – учится
несравненной науке строки
незадачливая лазутчица —
легче воздуха, тоньше муки,
мельче пыли в квартире у Розанова,
невесомее – ах, погоди…
свет озоновый времени оного —
будто боль в стариковской груди —
дай ей, Господи, жить без усилия —
пусть родной её ветер несёт,
мощью гелия – или вергилия —
достигая безлунных высот.
