— Действительно, Степан, ваше проникновение на маскарад — перебор, — с укоризной, но по-прежнему мягко, чтобы не сказать нежно, произнёс Пушкин, — ещё и Никиту с собой приволок.
— Так для отвода глаз, яснее ясного, — с жаром подхватил гусар, — Никита ведь образец верности. Какие шпионы, что вы, кузен. Два дурака, один Козлов, другой Баранов, вот так случайно во дворец прошли, к царю на расстояние руки!
— Никита говорит, что вы и после моего приказа по дворцу шастали. Верно ведь?
— Верно, барин, — Степан понурил голову, не зная, как объясниться в ситуации. Так и так выходило скверно.
— А зачем? Никита молвил, что ты лакея подкупил, на чердак вы забирались. Зачем же?
— Вам сказать правду, барин? — мужик с видимым усилием поднял голову и посмотрел в глаза Александра.
— Разумеется. Сам поведал мне однажды, что говорить правду легко и приятно. Ну же. Что ты хотел на чердаке?
— Корову посмотреть.
Ротмистр захохотал.
— Нет, кузен, бесполезно это так. Волчара матёрый, опытный. Издевается. Надо бы его отвезти куда надо, там с ним и поговорят как следует. С пристрастием.
— Но мы не звери, кузен! — возмутился Пушкин.
— А что делать? Добром говорить он не желает. Знать же надобно. Дело нешуточное, и не такие за подобное на дыбе висели.
— Но…
— Никаких но! Тем более что он не дворянин, по собственным словам. Как ни спросишь — крепостной мужик Пушкина, крепостной мужик барина. А коли так…
— Но нет, Пётр Романович, не могу я поверить, что нельзя обойтись без подобного! Знаю, что Стёпа сам всё расскажет, лишь только соберётся с духом. Это ведь тоже непросто.
Неизвестно, сколь долго могла бы продолжаться старая, как сыск, игра в доброго и злого полицейских, но закончилась она раньше, чем предполагали участники. Раздались шаги, скорее топот, и в комнату ввалился очень взлохмаченный Никита.
— Простите, барин, но вы говорили, мол, если что…
— Что?
— Царский дворец горит! Сильно пылает!
Господа вскочили.
— Здесь недалеко совсем, бежим скорее, Пётр Романович! Никита, лошади?
— Ждут, Александр Сергеевич.
— Хорошо, поспешим. А ты, Никита, охраняй его. Глаз не спускай. Если что — вот, — Пушкин дал слуге свой пистолет.
— Дай-ка я его получше свяжу, уж больно ловок. И нам спокойнее, — ротмистр дополнительно привязал Степана к столу, и господа выбежали из комнаты.
Никита, покряхтев, сел, понюхал недопитую бутылку вина и повернулся с Степану.
— Что, аспид, попался?
— Папа, почему ты так любишь солёные огурчики?
— Потому что они очень вкусные, милая.
— Неправда, они не вкусные. Вкусное — это мороженое.
— Да, это тоже очень вкусно. Но я пообещал больше не есть его.
— Почему?
— Чтобы вам досталось больше, дети мои.
— Ольга! — императрица одёрнула дочь. Девочка поджала губы, принимая вид обиженной невинности. Николай бесшумно рассмеялся.
Здесь, за обеденным уютом, в Малой столовой Императрицы, он расслаблялся от служения. Бесконечный тяжёлый труд — вот как этот человек понимал своё звание государя, искренне печалясь и недоумевая тому, что чем больше он трудится, стараясь вникнуть в каждую мелочь — вплоть до рассмотрения формы пуговиц на мундирах, — тем больше дел требует внимания. «Всё они норовят возложить принятие решений на мои плечи» — вздыхал Николай, разгребая очередную стопку докладов и предложений. Служащие империи разных званий и рангов, происхождения и образования, казалось, не могли решить и пустяковых вопросов без монаршего одобрения. Николай много путешествовал по России и везде встречал в глазах одно и то же: преданность до самоотречения, готовность жизнь положить за Царя и Отечество, и чем ближе находился государь, тем более явственно это стремление проступало на лицах, усердие, за которое хотелось сразу наградить орденом. Но вот беда — почти каждый из этих прекрасных людей не знал, что же конкретно ему делать, без твёрдого указания с самого верха, отчего никто без оного указания и не делал почти ничего.
Император трудился как ломовая лошадь, порою засыпая на рабочем столе от усталости, но количество проблем, ожидающих решения, только росло. Проект новой крепости, изменение мундира уланского полка, новый декор гостиной Аничкова дворца, дипломатическая переписка с Францией, вид шляп у студентов, развитие флота, цензура очередной пьесы, изменение податей, пенсия заслуженного генерала, дополнения к строевой подготовке гвардии, перестановка порядка танцев на ближайшем балу, выбор художника для портрета императрицы, отчёт генерал-губернатора и многое, многое другое занимало львиную долю суток.
— Ника, ты слишком их балуешь, — заметила императрица, когда лакей, повинуясь незаметному приказу государя, внёс блюдо с мороженым на салфетках.
— Воспитание дочерей — ваша забота, дорогая, — парировал император, — а сыновей — моя. Но что я буду за отец, не имея возможности иногда немного побаловать своих красавиц?
