Вчера, 19 января 2000 г., нас вывели из дома русские военные. Было начало десятого. «Выходите! Быстро!» — приказали они. Маме не дали взять ее паспорт и пакет, где она отложила фотографии, уже, умерших родных. Соседка из квартиры рядом, — бабушка Нина, — вышла в домашних тапочках. Переобуться она не успела. Всех, жильцов, кого вывели из квартир, собрали в среднем подъезде дома напротив нашего.
Яркое солнце и снег. Красиво! Нам велели спуститься в подвал. Разговаривать запретили. Болтунам пообещали — гранату.
На лестнице, ведущей вниз, было много мыла в красных обвертках. Я подняла кусок и спрятала в карман. Может, пригодится руки мыть?
Когда, мы проходили через двор — видели: из дома напротив, военные выносят голубые коробки. Открывают их, ругаются матом и бьют хрусталь.
Мы сидели в подвале дома, напротив, около 3 часов. Беззвучно говорили, едва шевеля губами. Все боялись обещанной гранаты. Было тесно, сыро и очень душно.
Наконец, нам велели выходить. Чеченки Аза и Лина, едва, вылезли на свет, — сразу стали собирать красивое мыло. Объявили, что его им оставили на хранение какие-то соседи. Мне было стыдно, но свой единственный кусок я им не отдала.
— «Разрешите зайти в квартиру! Паспорт взять. Как я без паспорта?» — просила мама.
— «Нельзя! Он — вам не нужен. Вещи не брать! Двери не запирать! Вперед, с сопровождающими»
Аза дала моей маме черное кожаное пальто.
«Ты мне хоть это спаси», — попросила она.
Люди из двух домов шли цепочкой. Я увидела около 10 человек. Из других домов, по соседству, ни кого не было.
За углом, при выходе со двора, обстрел был сильнее. Шуршали и свистели мины. Мы и военные шли вместе. Свои били по своим. Солдат слева, — кричал матом в рацию. Но часть его речи я разобрала:
— «Эй Вы, пермяки! Мы это. Мы — уже здесь! По своим бьете!»
Мы шли первые: бабушка Стася, мама и я. Стася еле шла. Мы взяли ее в «серединку» и все держались друг за друга.
Когда шуршала мина, военный слева, — показывал рукой вниз. Все падали на снег. Опять, шли… Нас подвели к окопу. Глина и снег. Кто-то пальнул короткой очередью. Я — испугалась, почувствовала, — падаю. Мама поддержала меня. Старая Стася — бухнулась на колени и заорала: «Не стреляйте! Мы — свои, мы — русские!» Мама стояла молча.
Солдаты рассмеялись. Тот, что был круглый, как колобок, махнул рукой:
— «Свободны! Катитесь вниз!»
Мы живо его послушались. Действительно, скатились вниз, — по глине и снегу.
Военный, что ругался матом в рацию, моргнул мне: — «Пошутили, не боись!» Мы шли, заскакивая в чужие гаражи, от обстрела. Один сопровождающий указал нам на дом без окон и дверей, но с крепкими кирпичными стенами
— «Здесь, пересидите. Другие части идут. Они — жуткие… Это мы — москвичи, у нас люди даже из вузов есть!».
Парень был высокий и худой.
Скоро подтянулись наши жильцы- соседи.
Дом, в который мы вошли, был пуст. Только, одна железная кровать с железной сеткой без матраса и без одеял. Сидели, строго соблюдая очередность.
Утром все отправились искать другой дом, целый и, чтоб в нем было на чем спать. Мы совсем не ели. Ни вчера, ни сегодня.
Жилье — нашли! Есть, — двери. Есть, — оконные рамы. Даже, — кухонный стол! И — диван! Мы светились счастьем и перестали ворчать. Быстро разбились на группы. Отправились искать пленку, чтобы закрыть ею окна, утеплиться. «Охота» была удачной. Принесли все, что нужно, еще — гвозди и молоток.
Решили: не разделяться! В данный момент, жить по 2–3 человека, — страшно. Надо держаться всем вместе!
Мы заняли первую комнату с зеленым диваном. Оказалось — нас шестеро: я с мамой, бабушка Нина с внуком, старенькая Стася, и еще одна бабушка, — Маша, из сгоревшего частного дома на углу.
Нине с внуком я и мама, откопали из-под снега железную сетку. Придумали подпорки под нее. Еще мы, наконец, нашли мужские ботинки. Переобули бабушку Нину. Ее мокрые ноги сильно распухли.
Стасе — притащили железную кровать, как в больнице.
Бабушке Маше — принесли кровать ее дочь и зять.
Мы с мамой разместились на зеленом диване «валетом».
Нога болит. Осколки нарывают. Опять температура. Повезло — в доме нашлись лекарства — «Аспирин» и «Валидол». Еды в доме не нашли.
К вечеру, мне, — всегда, хуже. Иду-иду, вдруг, — резко боль.
Я падаю на снег. Кричу, а все вокруг, — смеются…
Аза и Лина принесли себе одеяла из чужих домов, и спали спокойно. Мама — постеснялась. Я — мучилась, мерзла.
На следующий день я устроила слезы, на двухдневный, пустой желудок:
— «Пример брать надо. Люди — ориентируются, а мы?»
Наконец, моя мамаша произнесла: «ладно» и безвольно махнула рукой.
Солдаты пожалели нас, дали 2 банки своей пайковой «тушенки». Сказали:
— «Чего не хватает — ищите сами. В г. Грозном закрытых дверей нет. Мы выбили все!».
Взрослые пошли искать, но ничего не нашли, кроме, муки.
