Вскоре в Берёзове это происшествие забылось. Наступила весна. Овцын отправился вокруг Таймыра к устью Енисея. И первым из всех командиров северных отрядов сумел добиться виктории – вошёл в Енисей и поднялся по нему почти до Туруханска.
С докладом об этой победе, о проведённых исследованиях он выехал в Тобольск, где в канцелярии был арестован и препровождён в местное отделение Тайной канцелярии.
Пять дней его держали в сырой камере, не выводя на допрос. Как ни гадал Овцын о причинах ареста, никакой вины за собой отыскать не мог: казённых денег не брал, задание Адмиралтейства выполнил…
Допросы начались, когда прибыли из Санкт-Петербурга особые дознаватели.
– Капитан Александр Ушаков, – представился рослый, могучий офицер в преображенском мундире.
Овцын едва успел подумать: «Должно быть, родственник начальнику Тайной канцелярии…», как назвался второй:
– Полевых войск прокурор Василий Суворов… – этот был невысокого роста и сухопар, с быстрым острым взглядом серых глаз.
«Что заставило таких чинов заинтересоваться мной?» – Овцын назвал себя и замер в ожидании.
– Признаёшь ли ты, Овцын Дмитрий Леонтьевич, себя виновным в непотребных словах в адрес государыни нашей? – сурово спросил Ушаков.
– Не признаю.
– Был ли ты связан с государственным преступником Иваном Долгоруким, замышлявшим мятеж? – задал вопрос Суворов.
Овцын отрицательно покачал головой, всё ещё не понимая, в чём его вина.
Это прояснилось на очных ставках.
На первой он встретился с Тишиным. Этот таможенный подьячий и вскричал «слово и дело» на Ивана Долгорукого, и приплёл к сему Овцына как соучастника. На второй ставке следователи свели обоих обвиняемых вместе.
– Признаёте свою вину во вредительных и злых словах об императрице и некоторых высокопоставленных лицах?
– Умышляли ли государственный переворот? – по очереди вопрошали они.
– Нет!
Тогда начались пытки. Овцына и Долгорукого дважды вздёргивали на виску, жгли железом. Овцын стоял на том, что невиновен, что Долгорукого видел лишь однажды в церкви, дружелюбия к нему не испытывал и речей крамольных с ним и со всеми другими никогда не заводил.
Иван Алексеевич, о котором Овцыну говорили, что он духом не твёрд, в пытошной держался молодцом: от знакомства с Овцыным тоже открестился и обвинение в заговоре с ним отверг.
Долгорукого увели.
– Отказывался ли ты пить за здравие императрицы нашей? – снова впился в Овцына взглядом Ушаков.
– Не отказывался! Знаю, что отказ пить за государыню – есть нанесение ущерба её императорскому величеству, а я и помыслить о таком не могу…
– За что ты избил Тишина? Говори правду! – приказывал Суворов.
– По пьяному делу выигрыш в карты не поделили…
– Выигрыш, говоришь… – хмуро усмехнулся Ушаков и дал знак палачу.
Тот сноровисто поддёрнул виску, положил между связанных ног Овцына бревно. Встал на него, подпрыгнул. Хрустнули сухожилия вывернутых рук. А кат тем временем обошёл пытуемого, встал сзади. Засвистел кнут. От страшного удара лопнула рубаха на спине. Пресеклось дыхание, потемнело в глазах.
Очнулся он в застенке.
Шли дни, но на допросы его больше не вызывали. Из разговоров тюремщиков Овцын узнал, что в застенке рядом находятся и воевода Бобровский, и начальник караула капитан Михалевский, и другие служители Берёзовского острога, и даже тамошний батюшка. Всего пять десятков человек. Что ждёт их всех впереди, было непонятно. Лейтенант приготовился к худшему…
В дни заточения он часто вспоминал Екатерину Алексеевну: где она, что с ней? Думал, как поступил бы тогда, зная, что окажется за своё заступничество в темнице. И не находил иного ответа – точно так же по велению чести вступился бы за девицу…
Освобождение пришло неожиданно, когда уже все надежды выйти на свободу иссякли. Его привели в канцелярию:
– Твоё счастье, Овцын. Преступник Иван Долгорукий не подтвердил твоей вины… – сказал Ушаков. – Однако меня сие обстоятельство не убеждает. Чую: ты был с ним знаком и мог знать о его приготовлениях к мятежу.
– Я ничего не веда… – Овцын не успел договорить.
– Молчать! – заорал Ушаков, выпучив глаза. Правая щека у него задёргалась. Он подошёл вплотную к Овцыну и просипел, дыша ему в лицо винно-чесночным перегаром: – В матросы ты разжалован, Овцын! Понял, мать твою? Нынче по этапу пойдёшь в Охотск, в распоряжение своего покровителя… Беринга. Ступай и благодари Господа, что легко отделался!
Во дворе Тобольского узилища Овцын встретился с Алексеем Долгоруким – младшим из братьев. Он тоже в ранге матроса отправлялся в Охотск. Шёпотом поведал Овцыну о страшной судьбе своих родных:
– Ивана четвертовали. Говорят, что пыткой жуткой сломали его, и оговорил он себя, дескать, подделал подпись покойного императора в завещании…
– Разве его о том спрашивали?
– В том-то и дело, что нет. Да, видно, мука была столь нестерпимой, что начал оговариваться… Из-за него и мы все пострадали. Николай и Александр в вечные каторжные работы определены, я вот в матросы…
– А что с сёстрами? – затаил дыхание Овцын.
– Все пострижены в монахини: Елена отправлена в Томский Успенский монастырь, Анна – в Верхотурский Покровский…