— И будем соблюдать самую большую осторожность, — добавил Седрик. — Не сомневаюсь, что лазутчики Парсифаля сумеют проследить наш путь, однако нужно сделать так, чтобы у них не возникло возможности с нами разделаться.
— Ну-у! — возмутился граф Шато-Крайон. — Мы все же не женщины, как фру Эльза! Конечно, их много...
— Да не в том дело, сколько их! — вырвалось у герцогини Брабантской. — Но у этого страшного колдуна наверняка есть в запасе и другие заклинания. Не только для волков. Может быть, он умеет подчинять своей воле и других зверей. Даже змей! И что тогда?
— Мария поговорит со змеями, и они уползут! — усмешка Эдгара немного разрядила общее напряжение. — А что? Или змеи — не твари Божьи?
— О, Господи! — прошептал Фридрих и вскочил на ноги. — Змеи... Звери... Число Зверя! Я — полный идиот!!!
— Вспомнил?! — закричал Седрик, разом утратив свое напускное спокойствие.
Тельрамунд закрыл лицо руками и вдруг расхохотался:
— Ах, сюда бы Блонделя! Вот бы он сочинил балладу о самом тупом рыцаре Германии! Как можно было забыть это?! Раз в жизни я был на торжественном сборище «братьев Грааля». Нет-нет, не на Черной мессе, упаси Бог! Просто на празднике принятия в братство новых членов. И Парсифаль говорил о священном жертвоприношении, о сердце героя... Я тогда ничего не понял. Но число запомнил. Он назвал именно этот год: одна тысяча сто девяносто третий от Рождества Христова. И дальше сказал так: «В шестой час, в шестой день шестого месяца Сириус войдет в созвездие Змееносца!» Шестьсот шестьдесят шесть — число Зверя, символ сатаны!
Спутники тевтонца ошеломленно молчали. Наконец Мария прошептала:
— Ничего не понимаю! О числе Зверя я тоже слыхала, но что еще за Змееносец? В книгах написано про двенадцать созвездий Зодиака. И никакого Змееносца среди них нет!
— Есть созвездия и не входящие в Зодиак, — заметил Эдгар.
— Это созвездие в него как раз входит, — Фридрих с трудом поборол охватившее его возбуждение. — Змееносец обозначался на древних картах Зодиака, затем с них исчез. Но он существует и находится между Скорпионом и Стрельцом, а для всех служителей сатаны это — символ темной стороны неба. Я помню еще одну фразу Парсифаля: «Змей пожрет сердце героя...» А как же дальше?..
— Да уже не так важно, какие еще богомерзкие слова говорил поганый колдун! — вскричал Эдгар. — Важно то, что мы знаем число: шестое июня. И время: шесть часов. Утра или вечера, неизвестно, но это — не самое главное. Фридрих! Сказал бы, что ты — просто золото, но чего стоит обычный блестящий металл в сравнении с великим рыцарем?
— И великим тупицей! — скрипнул зубами Тельрамунд. — А за мое «прозрение», друзья, поблагодарите герцогиню Эльзу: не начни она говорить о зверях и о змеях, я бы мог вспоминать до конца жизни.
Молодая женщина посмотрела на барона и впервые за все время робко улыбнулась ему. При этом ее бледные щеки окрасил румянец, почти такой же яркий, каким еще недавно она злила всех без исключения красавиц Брабанта.
О том, что наступило утро, можно было догадаться по тусклой полоске света, появлявшейся на противоположной стене. Влажные камни ловили этот слабый отблеск, и те недолгие два часа, когда солнце стояло низко и посылало свои лучи прямо в узенькую бойницу, на сером фоне даже вспыхивали одинокие искры. Потом блеск тускнел, но на протяжении всего дня светлая полоска оставалась напоминанием, что за пределами четырех каменных стен, влажного пола и низкого свода существует другой мир — полный шелеста листьев, птичьих голосов, порывов ветра и тяжелых облаков в теплом летнем небе. Через щель бойницы, чья ширина была куда меньше, чем толщина стены, невозможно было увидеть небо. Ветер сюда не проникал и вовсе — бойница выходила в простенок, и даже сильная буря едва ли могла потревожить мертвый покой каменного склепа. Птиц порой было слышно, но только не жаворонка и не синиц — тем не нравилось угрюмое серое ущелье. Иногда ранним утром очень слабо доносился свист ласточек, а потом весь день — истеричное карканье ворон. Они гнездились в одной из бывших сторожевых башенок внутренней стены, выстроенных, когда внешней стены еще не было, и теперь пустовавших.
В пасмурную погоду можно было и вовсе не заметить прихода дня. Полоска света на стене тогда была совсем тусклой. К тому же в разное время суток жара и прохлада не сменяли друг друга: в склепе всегда было сыро и душно. Это летом. Зимой, наверное, холодно до ломоты в костях.
В это утро вопли ворон раздались почти возле самой бойницы. Должно быть, в простенок свалился кусок добычи, и птицы из-за него дрались, бранясь и взвизгивая, будто рыночные торговки.
Ричард открыл глаза и, зевнув, потянулся. Болью отозвалась не только все еще не до конца поправившаяся левая нога, но и спина. Все оттого, что он спал слишком крепко и не менял позу. Каменная лежанка наказывала за неподвижность — тюфяка не было, тело затекало и начинало ныть уже через пару часов.
